Пиры Пастернака

Нечасто мне хочется писать проясняющие эссе о стихах – как для других, так и для себя. Когда зашевелится внутри какое-то новое прозрение-понимание -  то и поделиться хочется. А если что-то хочется – уже благо для уставшей души.
Если есть подобное подвижно-оживлённое состояние, аллегретто некое внутри, то довольно одного повода любого…

Вот попалась мне картина с Золушкой, а образ я этот люблю  и многажды писала на эту тему. Сказка – тоже одна из любимых с детства, заведшая, правда, в царство иллюзий: что и меня, если буду хорошей, когда-нибудь придут и спасут. Очень долго я верила в это и строила свои замки из песка. Подул ветер (не добрый, а бурный, как у Шопена) -  они и рассыпались. Правда, не сразу. Но со взрослением приходит не буквальное, а истинное и символическое понимание сказок.
Ну вот, картина попалась, и оживила любовь мою к этому образу и все ассоциации, с ним связанные.

О чём же Пастернаковская Золушка в его таком замечательном стихе «Пиры»? Намеренно не читаю никаких других трактовок, когда хочется сказать своё. Быть может, моя отдельная точка зрения тоже имеет право на существование.
Сначала всегда нужно прочувствовать главную мысль и тему стиха, а тут она сразу на поверхности. Ведь ради этого и все другие образы, вспомогательные, приходящие после, возможно, психотерапевтически спасительные. Тема эта – горечь, многократно повторённая, осенняя, измен, разочарований, всего постфактум, что так тяжело бывает пережить после взлётов и сказочных чудес. И пьют это, как Чашу великую пьют. Потому что творцы («исчадья мастерских») не терпят трезвости обычной жизни. Они алхимики и живут в ритме «умереть-воскреснуть». Да и как сказано – «исчадья»! Видно, в мастерских этих насиделись до одури, как Фауст, что не гореть, а чадить уже стали.

Струя измен –  тоже горящая, а строфа рыдающая – куда уж больше чувства?

Далее есть и социальное… где-то ранее, когда только с этим стихом знакомилась, прочла, что это о сталинских застольях стих, после которых люди исчезали. Потому наследственность и смерть, и ветер тревожный и несбывшиеся здравицы. Но зачем тогда в самой первой строфе не об этом, но о душевном и личном – горечи разочарования и измен? То, что сказано у поэта первым, всегда важнее. Общефилософское и социальное добавляется – ведь оно, как сейчас хорошо стало понятно, тоже влияет на душу и её самочувствие в мире. Там, где социальное тяжело – горечи в атмосфере больше, и довольно личному чему-то случиться, как и будет одна сплошная горечь первой строфы. А тирания, диктатура и отравленность властью перестали быть принадлежностью прошлых диктатур, теперь куда актуальнее нынешние, что лишь верно подтверждают прошлые, абсолютно разрушив веру в прогресс человеческий. А ведь это тоже была одна из наших иллюзий. После времени демократических свобод ( когда их даже больше, чем надо, и случается перекос) наступает эпоха соревнующихся друг с другом автократов – кто круче и более властен. А в топку бросаются люди… Вот фон тяжести пиров жизни (ведь жизнь должна продолжаться в любых условиях) или одного жизненного пира…

Но как же неожиданно возникает сказочная Золушка! Главное, что она – словно весна после осени с её горечью. После смерти и наследственности, после ночи или сна зимы тяжёлой. Ведь диктатура и есть зима убивающая – тела и души.  Недаром в знаменитом фильме дракон по зиме возвращается. А всякий, борющийся с драконом, если он, конечно, не Ланселот, тоже в дракона превращается, когда в нём зараза властолюбия присутствует. Власть – драконья болезнь. И одерживает она не наследственных королей, которые своим рождением были призваны править, и карма у них такая, но выскочек-парвеню всяческих (и чем тяжелее детство парвеню – тем диктатор более кровавый из него получается, ибо нет ни морали, ни чести в нём, ни любви к людям, и никого не жалко, но занят он лишь самоутверждением).
А есть наследственность глубокая, врождённая, как сокровища духовной жизни и культуры, собранные поколениями, что душа воспринимает. И тогда пожизненные смерти для неё – возможность перерождаться и взрослеть. Во всех этих этапах и появляется на пути Золушка, как дух переводчик ( словно Гермес), психопомп-путеводитель.

Но ещё до её появления начинает копаться, как мышь, анапест в сухарнице. Это удивительный образ! Что он там забыл? Или чем поживиться хочет? Остатками пира?  А это Золушка невидимая ночью трудится и анапест с собой привела. Это от неё, из её мира чудик. Так и видишь всех уснувших после трапезы, отягощённых горечью, тревогой и смертью мастеров, и одну, работающую в тишине, Золушку. Потому что творческая её работа, явно волшебная, многолюдности не терпит. Золушка меняет наряд -  с творческого прекрасного на повседневный -  и бежит спешно, такая обычная в обычный мир, оставив после себя стих, прекрасный, как детский поцелуй.
У Золушки очень текучая зарплата (духовная, конечно) и часто денег не хватает. А дрожки чьи? Ведь не карета бальная. И кто их присылает?
Золушка – Муза на работе. И у неё свои сложности. Она – трудяжка, и пока кто-то горечью упивается, тихо делает своё дело – прибирает грязь. И делает это вместо напировавшихся и спящих. Проснётся некто с наследственностью своей и смертью – а тут простой, прекрасный, чистый стих готов. Золушка – это и бессознательное, которое из горечи и тяжёлого сна нечто совершает.

Прекрасной Феи и не видно. Вот плоды её труда, а сама она побежала другим настрадавшимся дарить подарки. Анапест же – мышкой за ней. И он, восторженный, вверх направленный ритм, тоже не случаен («О весна без конца и без краю!»).
Здесь тоже противопоставление: тяжёлый мир сна, отягощённого всем земным, горьким, страшным, тянущий вниз -  и лёгкий бег творчества, восторгающего вверх!
Вот она, Золушка, для чего, и все её трансформации. Даже имя у неё говорящее.

08.05.2026