Папка Не вернулись

                От Автора
Это произведение является художественным вымыслом. А все имена, события, совпадения случайны.
 




Анна Петровна не любила, когда в дверь стучали рано утром. В сорок первом она ещё вздрагивала от каждого стука - казалось, что это за ней. В сорок втором поняла: за ней не придут. За ней некому. Она учительница, её ученики ушли, а она осталась учить тех, кто ещё не дорос до призывного возраста.

Почтальонша Клава стучала всегда одинаково - три коротких, один долгий. Как телеграф. Анна Петровна выучила этот стук так, что просыпалась за секунду до него.

- Вам, Анна Петровна, - Клава протягивала конверт и сразу отводила глаза. Не выдерживала встречного взгляда.

Первый конверт пришёл в октябре. В нём было казённое «погиб смертью храбрых» и фамилия: Васнецов. Коля Васнецов. Тихий мальчик с третьей парты у окна, который заикался, когда его спрашивали про склонения. Он писал сочинения не по правилам, но так, что Анна Петровна иногда читала их другим классам как пример. «Зимнее утро» Пушкина он пересказал так, будто сам стоял на морозе и видел, как лошадка бежит.


Она не пошла на работу в тот день. Сказалась больной. На самом деле сидела над тетрадью с Колиным сочинением - не проверенным, последним. И плакала так, что буквы расплывались, превращаясь в синие кляксы.


В ноябре пришло сразу два. Петя Смирнов и Гриша Алексеев. Петя сидел на первой парте, отличник, мечтал стать лётчиком. Гриша - на последней, хулиган, который постоянно разговаривал на уроках, но так, чтобы не мешать классу. Анна Петровна делала вид, что не замечает. Он писал Есенина в тетрадь, но к Есенину добавил свои строчки - неуклюжие, но живые. «Зачем нам, школьникам, война? У нас же физика была».

Физики больше не было. Были похоронки.

Она убрала тетради в ящик стола - отдельно от остальных, в папку, которую назвала «Не вернулись». Папка быстро толстела.


Декабрь забрал Ваню Кравцова. Тоже из её класса - выпуска сорок первого. Они ушли все вместе, всем классом, двадцать три мальчика. Выпускного ещё не было. Двадцать второго - война. Двадцать третьего они уже стояли у военкомата, хотя многим было только по семнадцать.

- Анна Петровна, - сказал тогда Ваня, её любимый ученик, тот, кто читал наизусть Блока так, что в классе наступала тишина, - мы вернёмся. Мы же русские.

Ваня не вернулся. Он погиб под Москвой, в декабре, за две недели до того, как наши отбросили немцев. Ему не хватило двух недель, чтобы увидеть свою первую победу.

Анна Петровна получила похоронку под Новый год. Клава стучала три коротких, один долгий, но в этот раз она не ушла сразу. Остановилась на пороге, достала из сумки фляжку.

- Выпейте, Анна Петровна.

Она выпила. Не поморщилась. Спросила только:

- Клав, сколько их уже?

- Чего? - не поняла почтальонша.

- Мальчиков моих. Сколько уже?

Клава молчала долго. Потом сказала чужим голосом:

- Двенадцать.

Двенадцать - это половина класса. Половина синих глаз и русых волос. Половина сочинений о любви, которые они писали тайком, пока Анна Петровна выходила из класса. Половина записок на уроках и смеха на переменах.

Она перестала ходить в столовую. Еда не лезла. Но уроки вела по-прежнему - другим, тем, кто остался. Только теперь она сначала открывала журнал, читала фамилии и каждый раз вздрагивала. Столько фамилий было перечёркнуто. Не чёрной ручкой - красной, потому что другой в школе не нашлось.

Красные чернила - для ошибок. Только здесь ошибки были не в диктантах. Здесь ошибкой была война.


Весной пришли ещё три. Игорь, Саша, Володя. Трое из одного класса - когда такое было? Она помнила их всех в лицо. Игорь - высокий, стеснительный, отличник по литературе, писал стихи. Саша - вечно с кепкой, которую не снимал даже на уроках. Володя - маленький, шустрый, его называли «Воробей».


Анна Петровна пошла на кладбище. Не на городское - в лес, где недавно похоронили лётчика из соседней деревни. Она постояла у могилы человека, которого не знала, и прошептала имена всех своих мальчиков. Всех пятнадцати. У неё не было их могил. Она приходила к чужой.


Лето было жарким и сухим. Анна Петровна работала в колхозе вместе с женщинами и стариками. В августе почтальонша принесла сразу шесть конвертов. Шесть.

- Это не все, - сказала Клава голосом, в котором уже ничего не было. - Завтра ещё принесут.

Шесть имён. Шесть жизней, которые она помнила с первого класса. Шесть мальчиков, которые читали на уроках «Бородино» и не запинались в трудных местах. Теперь они не запинаются никогда.

Анна Петровна не плакала. Она села на крыльце, достала папку «Не вернулись» и пересчитала. Двадцать один. Осталось двое.

Двое мальчишек из двадцати трёх.
Кто-то ещё воевал, но она уже не надеялась. Если не пришло письмо три месяца - значит, пришла похоронка, просто затерялась где-то в дороге.

Вечером она зажгла свечу - единственную, что осталась с прошлой зимы. Поставила на подоконник, открыла форточку, чтобы свеча видна была на улице. И села писать письма.

Не им - умершим. А себе - живой.

«Дорогие мои мальчики, - писала она, кривя буквы от слёз, которые всё-таки потекли. - Я обещаю вам, что после войны я буду и дальше учить детей. Тех, кто не видел войны. Тех, кто не знает, что такое потерять одноклассников. Я расскажу им о вас. Поименно. О каждом. О Васе, который боялся темноты, но пошёл в разведку. О Мише, который писал стихи про сирень. О Коле, который заикался, но читал Пушкина так, что плакали девочки.

Вы не были героями в том смысле, в каком пишут в газетах. Вы были просто детьми. Но вы защищали собой страну. И я не смогу забыть. Никогда.

Спасибо вам за то, что были. И простите, что мы, взрослые, не уберегли».

Она уснула за столом, головой на папке с похоронками.


Осенью пришла последняя похоронка - на Сашу Зимина, того самого, что не снимал кепку. Ей было уже всё равно. Она ждала её каждый день.

В школе теперь учились одни девочки и мальчишки двенадцати лет. Анна Петровна вела уроки, проверяла тетради, ставила оценки. Девочки писали сочинения на тему «Кем я хочу стать». Никто не писал «Женой». Все писали «Врачом» или «Учителем», или «Разведчицей».

- Как ваша папка? - спросила как-то Клава.

- Полная, - ответила Анна Петровна. - Двадцать три листа. Весь класс.

Она поставила папку в шкаф, между томами Пушкина и Лермонтова. Пусть лежат. Рядом с поэтами.


В сорок пятом, в мае, она стояла на крыльце школы и смотрела на дорогу. Пришли солдаты. Не её мальчики - чужие, взрослые, с орденами. Они кричали «ура», обнимались с бабами, кидали вверх пилотки.

Анна Петровна зашла в класс. Сорок пятый год. Парты старые, те самые. Она открыла журнал - перечёркнутые фамилии, красные чернила. У нерадивых учеников Анна Петровна всегда ставила тройки синими. Красные были только для двоек.

Здесь были все двойки, какие только могут быть. Двойка за жизнь, которую не дожили. Двойка за стихи, которые не дописали. Двойка за выпускной, которого не было.

Она достала папку, вынула все похоронки, разложила их на столе - как в день выпускного раскладывала аттестаты.

«Смирнов Пётр», «Васнецов Николай», «Алексеев Григорий», «Кравцов Иван», «Зимин Александр»...

И громко, в пустом классе, сказала:

- Урок окончен. Вы все свободны.

И поставила жирную красную пятёрку на каждом листе. Потому что они заслужили. Потому что если уж оценивать их жизнь - только пять.

Потом вышла во двор, сломала тонкую ветку сирени, которая как раз зацвела, и понесла её не на могилы (могил не было), а к реке. Пустила по воде. И сказала тихо, почти беззвучно:

- А теперь пишите сочинение о любви. Кто первый?