Клименов сын

«Скажи-ка, мама, чья рука
Нам утро шлёт в златом уборе?
Чьи кони топчут облака
И тонут в западном поморе?

Кто есть тот дивный колесничий,
Что жгёт Эфир своим бичом?
В чьём взоре, блещущем величьем,
Любовь ко смертным бьёт ключом?

Кому подвластны все сезоны,
Кто делит время на года?
Чьи ж, нерушимы и бессонны,
Хранят законы города?» —

Клименов сын, хмелён мечтою,
Пытал Климену каждый час:
«Кто правит высью голубою?
…Отца ль с зенита слышен глас?»

Мать, поправляя покрывала,
Вздыхала: «Вот так егоза!
Тебя в канаве подобрали…» —
Но тут же прятала глаза.

Потом, устав от подозрений,
Кивала: «Ладно, ты – герой.
Твой папа – Феб, „Источник света“.
А ты – Наследник, ангел мой…»

И Фаэтон, расправив плечи,
Стал столь надменен, даже дик,
Что в каждой праздной светской встрече,
Припоминал «отцовый» лик.

Но над аттическим навесом
Смеялась греческая пресса…
Эпаф глумился: «Вот так бредня!
Он прах один, дитя регресса!

Да род из низших из последних,
А Феб? Над сущим господин.
Всё врёт смутьян и привередник,
Клопа неблагодарный сын!»

Вскипела кровь. Обиды жало
Пробило нежный сердца щит,
Мальчишку в странствие погнало,
Туда, где истина лежит.

Он шёл, где звёзд пустые очи
Ему глядели строго в грудь,
Сквозь миражи да сказки ночи,
В зарю прокладывая путь.

Туда, где пурпуром одетый
Сверкал немыслимый чертог,
Где в залах из литого света
Алмазов плавился порог.

Колонны были глыбы зноя,
Смараг и ладан в алтарях,
Там – Солнце! Вечно молодое.
И искры вязнут в янтарях.

Предстал он. Бог прищурил веки,
Не вспомнив сразу детский лик:
«Зачем же, смертный, в кой-то веке
В моё святилище проник?»

«Твой плод я? Высшим своим словом
Скрепи ответ, коль я не лжец!»
Так Аполлон, застигнут нравом,
Изрёк: «Прости, раз я отец…»

Был Феб беспечен в те мгновенья,
Вином полуденным согрет,
И, впав в минутное смиренье,
Дал неоправданный обет:

«Проси чего угодно, чадо,
Что ни захочешь – всё исполню.
Душе измученной в награду
Явлю всевластие Господне.

Клянусь я Стиксом, чья утроба,
Страшит бессмертных и царей:
„Твоя мечта – в моих заботах,
Владей же прихотью своей!“»

Вкусив, как клятва тяготеет,
Тот посерел, утратив пыл.
Но рок уже над ними реет,
И Суд слова запечатлел.

«О, Феб! Коль ты мой кровный тятя,
Подарком докажи любовь,
Чтоб не считали обезьяном
Меня среди твоих рабов.

Чтоб знали все: Я. Твой. Венец.
Что кровь огня в прожилках бьётся!..
Дай порулить, ведь ты – Отец,
Пусть в вожжах пясть моя сомкнётся.

Мне дай гнедых! Пусть гривы востры
Разрежут сумрак клеветы.
Чтоб в беге быстром, беге страстном,
Достичь предельной высоты.

Я пронесусь над всей Элладой,
Стирая след земных обид,
Пусть станет славною наградой
Весь мир, что подо мной лежит!

Хочу увидеть сверху горы,
Где хлад не сходит никогда,
И Океановы безбрежья,
И человечьи города.

Чтоб внял Эпаф, кто внук титана,
Да замер в страхах вражий хор,
Когда в лучах, в пылу багряном,
Я вскорою вожжами простор.

Впряги четвёрку своенравных,
Пусть хищный выкажут задор!
Чтоб в стойлах, медью осиянных,
Начать с легендой разговор.

Сперва Пиро;ис, жаром красный,
Вздыбится словно бы колосс,
За ним – Эос, рассвет манящий,
Струящий злато из волос.

Вослед Этон, калёный гневом,
Со ржаньем, плавящим нефрит.
Флегон, по масти убеленный,
Копыто чьё миры дробит».

Сын замер, негой ослеплённый,
Уже он грезит, как взлетит.
Ему б коснуться Зодиака,
Испить величие орбит:

«Дай вознесусь к созвездьям-зверям,
Туда, где Рак занёс клешню,
К закрытым для живущих дверям,
К первоначальному огню!»

Бог содрогнулся, строг да грустен:
«Мой сын, то – Бездна, не поля.
Там нет дорог, нету и русел,
Где б отдыхала колея.

Поверь, из всех богов Олимпа –
Лишь я один в седле держусь.
Ты алчешь в дар ярмо такое,
Которого я сам страшусь.

Кронид, чей гром калит утёсы,
Не в силах дело то принять,
Там холод космоса несносный
Усилья будет пресекать.

Там Скорпион хвостом зазубрен,
И Лев рычит, готов на скок…»
Но Фаэтон стоял, безумен,
Он слушать мудрости не смог.

«Почуют кони: длань легка!
В повозке нет привычной ноши…» —
Но сын, парящий в облаках,
Лишь в нетерпеньи бил в ладоши.

«Сдержу! Клянусь, — тот шепчет жарко, —
Я не чета простым мужам!
Пусть воспылает в наднебесьях мой
Шаг к далёким рубежам!»

Тогда, не в силах клятву смыть,
Бог смазал плоть священным жиром,
Чтоб хрупкой жизни не затлеть
Под выжигающим Эмпиром.

Сам затянул ремней узлы,
Вбил сам латунные затворы.
Эх, гаснут – слепы и чудны –
Едва открывшиеся взоры…

Рванулись! Выдох, гул осей!
И тишь рассёк могучий грохот.
И над планетой, над всей ней,
Раздался гордый детский хохот.

Вот розоперстая заря
Диктует первые уроки,
И кони, золотом горя,
Взрезаются в эфир стоокий.

Восторгом перелётных птиц
Взлетает дух над колыбелью.
А в небе хор лихих зарниц,
И звёзд круженье каруселью.

В зрачках – гипнозы от пространств,
Вскипают соки в теле юном!
Среди невиданных убранств
Он мчит к чарующим лагунам.

Мигнул Стрелец, взведя иглу,
И Дева в трепете застыла.
Гнедой почувствовал кураж —
Его свободой опьянило.

Нет веса в кузове! Узда
Рванулась змеем из ладоней,
И вниз, где млеют города,
Помчались адовые кони.

Уже не в радость Млечный Путь,
Когда в затылок дышит бездна,
И не свернуть, и не вздохнуть,
И покаянье — бесполезно.

Колёса мнут хребет Дракона,
Сбивают векторы с путей.
Хор алых молний с небосклона
Летит на пашни, на людей.

Горели реки, сохли нивы,
И Эридан забыл теченья,
Сквозь чад тянулись гари флаги –
Земли последнее мученье.

Трещали горы, мёрли пади,
Вскипел морской солёный вал,
И Зевс, одной пощады ради,
Перун в ребёнка ниспослал.

Каков удар! Пришла гроза,
Срывая плоть с костей мальчишки…
Потухла смелая мечта
В кровавой и зловещей вспышке.

Ступицы треск и визг осей –
Распался остов. Кони дали
Острейший крен и вне цепей
За горизонт стремглав умчали…

Климена, волосы срывая,
Бродила берегом крутым.
И сёстры в плачах замирали,
Глотая погребальный дым.

Их пальцы стали гнуться в ветви,
А стопы впились в чернозём,
Так Гелиады в жертве горькой
Свой век закончили втроём.

Застыли слёзы самоцветом,
Кора сковала девий стан,
Над орошёнными камнями
Склонился тополиный клан.

Отец? Забыв детину вскоре,
Пешком идёт среди руин.
Ему ль тужить о дерзком малом?
Он Солнце, горний властелин.

В повозке битой его горе:
Как бы собрать её теперь?
...Гефест? Бесспорно, тот поможет.
И вмиг избавит от потерь.

А кони? Рваная узда
Летит по воле: гик да свист!
Гуляй-беги! Стремись туда —
Где воздух девственно лучист.

Хлестни копытом по лазури,
Сейчас не ведом коновязь!
Они в небесной пляшут буре,
С управой разорвавши связь.

Теперь сезоны — как придётся:
То зной, то морок без конца.
Так в мире эхом отдаётся
Гордыня юного глупца.





Экскурс:

Фаэтон, что означает «сияющий», появился на свет от союза Гелиоса с океанидой Клименой, но молва приписывала отцовство смертному Меропсу, царю эфиопов. Эта двусмысленность легла в основание всей истории: мальчик рос, не зная в точности, чей он сын, и в какой-то момент потребовал доказательств.

Соперником Фаэтона был Эпаф, сын Зевса и смертной Ио, обращённой ревнивой Герой в корову. Рождённый в Египте, сам с детства носивший клеймо сомнительного происхождения, он первым усомнился в божественном отцовстве Фаэтона и слишком хорошо знал, куда бить. Их ссора описана Овидием. Фаэтон бросился за правдой к матери, Климене, а та отослала его на восток, к дворцу самого Солнца.

Гелиос признал сына и поклялся водами Стикс исполнить любое его желание. Клятва эта была не поэтической вольностью, а единственным обязательством, которого страшились даже олимпийцы. Стикс, старшая из океанид, первой перешла на сторону Зевса в войне с титанами, и за это её подземные воды сделались последней инстанцией правды. Нарушитель клятвы на год впадал в оцепенение без дыхания и ещё девять лет не допускался к нектару и амброзии. Перед такой перспективой Гелиос, уже скованный словом, отступить не мог.

Дальнейшее известно: колесница сорвалась с вековечной колеи, Гея загорелась, и Зевс поразил возницу молнией, чтобы остановить катастрофу. Тело Фаэтона упало в реку Эридан. Его сёстры-Гелиады оплакивали брата на берегу до тех пор, пока не превратились в тополя, а их слёзы не застыли янтарными каплями. Менее известна судьба Кикна, близкого друга Фаэтона: он так изошёл тоской, что Аполлон превратил его в лебедя.

Сам же Гелиос после наотрез отказался выводить колесницу в небо, из-за чего наступило длительное затмение, и Зевсу пришлось лично уговаривать того вернуться к работе.

Так миф, начавшийся с неопределённости отцовства и неосторожно брошенной клятвы, завершился цепочкой чудовищных превращений и трауром.