102. Полынь горчайшая Травник

1.
Радость неискушённого детского сердца беспредельна. Мир уютно влегает в доверчиво сдвинутые ковшиком ладони. Ни Большой, ни Малой медведице такая беспредельная вместимость не дана.

Трава. Лист зелёно-прохладный. Субботкино молоко. В провале мазанки (рыжая глина, сросшаяся во времени с крепким ивовым прутом)темноволосая тоненькая девочка всматривается в жизнь. Это – я.

Спине прохладно и всё же тепло.
Книга сползает с разбитой коленки, потому что пятка давно ускользает всё глубже-дальше из провала моего тайного убежища. В росу. В траву. В летний,  пузырчатый до осязаемой плотности воздух.

Я осознаю себя уже лёжа под высоким облаком.
Над глазами мельтешат, путаются, перебегают (бестолковые весенние цыплята!) полынные духмяные шары. И, не понимая сути и сущности открывшейся мне тайны, я срываю белёсые листвяные полоски, растираю, разминаю, подношу к лицу и улыбаюсь в очередное облако.

2.
Коврик, полосато-чистенький,  уютно устроился на любимом дедовом месте. Синяя деревянная скамейка прогрелась утренним солнцем и привычно отдаёт запах дедовского самосада.

Егор Михайлович шевелит крупно-корявыми пальцами с совершенно солнечными  ногтями. Сминает, крутит из газетной осьмушки козью ножку. Золотистая пыльца ссыпается на колени, на плотно-зелёный мурыжник. Дед привычно прижимает духмяное крошево большим пальцем и начинает курить. Запах – густой, грузный -  поднимается над синей скамейкой, над свежеобмазанной и потому рыжеватой печной трубой и укрывает солнышко.

А в доме пахнет полынь.
Горько. Пряно. Волшебно.
Я натираю некрашеные половицы терраски (и вымыты, и выскоблены, и колодезной водой окатаны!) крепким полынным голышом – остатком зимнего роскошного веника.

Травное духмянство щекочет ноздри. Проникает куда-то в самую сердцевину грудной клетки. Отчего-то я пританцовываю и отчаянно, вдохновенно начинаю петь про Водяного, с которым никто не водится.

Мне двенадцать.
И я счастлива совершенно.

3.
За домом Василя Николава, ближе к отшиблой низинке,  на многолетней нажиговой насыпи царствует молодая полынь. Сколько остатнего уголька (нажига – нажёг) из зимней печки ношено туда – чтоб от греха, от огня, и от жилья подальше.

Я чутко, почти сторожко, вслушиваюсь в полынный запах. Высыпаю ещё одно ведёрко сажи из дымохода (дядя Ваня чистит русскую печь) под полынные, рублёно-проволочные стебли. Ни чихнуть, ни дохнуть – заметёт легковесной сыпухой, и глаз не оставит.

В этом серо-седом, живущем своей жизнью полынном мире, я удивлённо вскидываю лицо в беспредельную лучистую синеву. Хлопаю уже высветленными солнцем ресницами. Несогласно качаю головой. Мне пятнадцать. И только вчера я узнала другое имя моей любимой травы.

Амброзия.
Нектар наижеланнейший  для высших незнаемых сил.

Горько. Тягуче.
Я растираю, разминаю, скручиваю и подношу к лицу подёрнутые туманным молоком листья-полоски. И вновь запрокидываю голову.

Амброзия?!
Может там, наверху,  только дыхание?

…Теперь я знаю.
Синяя скамейка будет всегда.

Егор Михайлович, усыпанный табачным солнечным блеском (ну как такое небесным звёздам стерпеть!) привычно сидит на своём любимом месте и серьёзно смотрит на меня. Он молчун. Потому я ни о чём его не спрашиваю.

И где-то там, рядом с ним,  тоненькая темноволосая девочка натирает полынным остатним голышом некрашеные половицы и поёт про Водяного.

Я с ней не спорю.
Мне хорошо во всех временах
Легко, просто, равновесно.

Я приезжаю постоять на терпко-горькой полынной круговине.
Почему-то всегда в начале лета.
Запрокидываю, уже согласно и созвучно, свою тронутую светло-серым, почти полынным туманом  голову в небесные безвременные и незнаемые врата.

Амброзия?
Вы правы. Амброзия.
Вечно-волшебное дыхание полыни горчайшей.