Сны в Ведьмовском доме. Лавкрафт

В стенах, где углы изгибаются странно,
Где геометрия сводит с ума,
Уолтер Гилман в бреду неустанно
Пьет то, что дарит полночная тьма.

Здесь грани миров истончились, как пепел,
И крыса с лицом старика в темноте
Грызет тишину... Этот шепот нелепый
Звучит зловеще в немой пустоте.

Кезия Мэйсон, в лохмотьях чернее,
Чем бездна меж звезд, где пирует Азатот,
Ведет его в бездны, где тени бледнеют,
Туда, где пространство закон предает.

Фиолетовый свет и холодные выси,
На тонких запястьях — запекшийся след.
Сбежать бы... Но в бездну обрушились мысли,
И в ведьмовском доме спасения нет.

Скребется Бурый Дженкин в простенке,
Хозяин наносит на кожу печать.
Лишь кости найдут в замурованной стенке
Те, кто решился за дверью молчать.

В тенях за шкафом — провалы в иные,
Где Хаос бурлит под свирель из костей.
Там Гилман глотает псалмы неживые,
Став тенью среди бесприютных гостей.

А Бурый Дженкин, щетиной сверкая,
Вгрызается в плоть сквозь наслойку веков.
Его человечья морда кривая
Милее, чем звон потаенных оков.

На черном пергаменте — роспись порезом,
Забытый обряд под присмотром Луны.
И пахнет не пылью, а старым железом
В тупик уходят, косые углы.

Младенческий плач затихает в подвале,
Где ведьма готовит свой вечный исход.
Те звезды, что Гилмана в бездну взывали,
Теперь завершают беззвучный полет.

Проснулся рассвет, равнодушный и белый,
Но Гилман не встал — тишина глубока.
В груди, где горело безумное дело,
Зияет дыра от клыков старика.

Нет сердца под ребрами — выгрызли ночью,
Остался лишь ужас в застывших глазах.
А ведьма и крыса, сорвавшись со сплетен,
Растаяли в серых, как дым, небесах.

Дом ведьмы молчит, искривленный и старый,
Храня в чердаках неземную печать.
И в новых жильцах за стеною гитары
Начнут в унисон с пустотою кричать.