Цыганский рассвет

Ей не ведом покой, ей не нужен причал,
Только топот копыт да степная трава.
Сам колдун-чернокнижник её венчал,
Подбирая в ночи колдовские слова.

Развевается шаль, точно крылья грача,
В ветре, что пропах туманом и горькой травой.
И рассвет ложится на нежные плечи,
Укрывая её золотистой смолой.

Ей подвластна луна и приливы имён,
В её картах — дороги, разлуки и кровь.
Она помнит дыханье забытых времён,
И короткую, словно удары, любовь.
 
Не пытайся поймать этот призрачный свет,
Что искрится в зрачках, обжигая насквозь —
В её жизни смирения не было и нет,
Только гордость, что в сердце тугою струёй вросла.

Юбки пестрым каскадом метут ковыли,
Вторит бубен биению вольной души.
Её предки по звездам гадать научили,
Как искать свою долю в полночной тиши.
 
Не ищи её след — он растает в тумане,
Где кочует туман у речного излома.
Она вечно живет в первозданном обмане,
Где любая тропа ей до боли знакома.

Пусть гитара в руках иссякает мольбой,
Пусть мониста поют о несметных пирах —
Она дышит лишь волей и спорит с судьбой,
Превращая сомнения в пепел и прах.
 
Вспыхнет пламя — и вновь затеряется тень.
В тех краях, где костры догорают дотла.
Где рождается новый, единственный день,
Для той, что свободу дороже тепла обрела.

Там, где искры костра долетают до звезд,
Где в золе догорает кочевья уют.
Ветер времени тянет незримый авост,
Вдаль, где вольную песню ветрам отдают.

И когда затихает вдали перестук,
Лишь луна сторожит этот призрачный след.
Где под рокот гитар и под бубном испуг,
Просыпается новый, цыганский рассвет.

Спит уставшая степь, притаясь у колес,
Но в предутренней дымке мерещится свет.
И звучит сквозь туман, что надежду принес,
Разрывая оковы, цыганский рассвет.

Дробью бьется испуг в тесноте бересты,
Бубен вторит шальному биенью в груди.
Всплеском пестрых платков сожжены все мосты,
Только зов горизонта — и тьма позади.
 
Рокот старых гитар, золотой перезвон,
Словно вызов судьбе, что застыла в пути.
Обрывает тревожный и тягостный сон,
Разрешая по лунной тропе отойти.

В каждой ноте — проклятье и благостный дар,
В каждом взгляде — веков вековая печаль.
Это сердце горит, превращаясь в пожар,
Это воля чеканит холодную сталь.
 
Киноварью по небу мазнул небосклон,
Рассыпая, монисты на лики планет.
И врывается в мир, сокрушая заслон,
Обжигающий плоть, первозданный рассвет.

Пусть дорога трудна и гаданье горько,
Пусть червленый закат обещает дожди, —
Будет петь в небесах золотая струна,
Оставляя земные грехи позади.
 
И под рокот гитар, под безумия стук,
В позолоте кибиток, средь кованых бед.
Гонит прочь темноту и смирения испуг,
Этот вечный и дерзкий, цыганский рассвет.