Альба

Себастьян де Риос приехал в Орсуну в конце марта. Дождь недавно прошел, городские лужи еще не просохли. Хромота от раны делала каждый его шаг довольно болезненным.
От отца ему досталась узкая шпага с потертой гардой и овальный медальон с лицом молодой женщины. Шпага годилась разве что для церемоний; медальон же Себастьян носил на груди под рубахой. Женщина на эмали была написана неумело: губы слишком малы, лоб слишком четкий, глаза — цвета, которого не бывает у глаз, разве что у моря. В детстве Себастьян называл ее своей госпожой; позже, пережив гарнизоны, лихорадки и немногие любовные связи, он не перестал ей служить.
Служение это было странным. Всякий раз, когда он встречал грубость, насмешку, корысть, нечистый расчет, ему казалось, что медальон под рубахой становится холоднее. Тогда он старался быть вежливым до жестокости, щедрым до нелепости, прямодушным до гибели. Он терпел насмешки: смешон бывает не тот, кто хранит обет, а тот, кто думает, что обеты порушены вместе с рыцарскими латами.
В Орсуну он приехал для продажи последнего участка земли. Сделка сорвалась уже в первый день: поверенный сбежал с задатком, покупатель от всего отперся. Себастьян выслушал его в трактире, где пахло вином и жареным поросенком, поклонился и вышел. На площади шумел рынок. Мальчишки таскали апельсины; женщины пробовали зубами медные монеты; слепой пел песню о царе, который каждую ночь требовал новую сказку, потому что боялся рассвета.
У лотка с испорченными книгами Себастьян остановился из-за запаха. Между гнилыми переплетами и мышиным пометом он вдруг ощутил аромат розы. На дне ящика лежал сверток, перевязанный зеленой нитью. Продавец сказал, что рукопись вынесли из дома умершего лекаря; язык, мол, восточный, а может, и вовсе не человеческий.
Себастьян купил сверток за монету, которую берег на ужин. На первой странице, среди наклонных знаков и пятен, был рисунок: сад с четырьмя ручьями, гранатовым деревом посередине и женщиной у ворот. Лицо женщины было стерто, но Себастьян узнал наклон шеи.
Он отнес рукопись Науму Алькалаю, студенту, жившему рядом с домом цирюльника.  Наум был маленький, лысый, с колючими черными глазками. Он знал несколько языков, еще больше — притворялся, что знает, и брал плату не за точность перевода, а за быстроту истолкования.
— Здесь не один язык, — сказал он, проведя пальцем по строкам. — Кто-то нарочно смешал слова. Есть арабские корни, есть латинские, есть знаки, которым место на амулете.
Он начал читать хрипло, будто вынимал фразы из горла рыбьей костью.
«В тот год, когда продали виноградник Риосов, Себастьян, младший сын дома, прибыл в город у соленой воды. Он хромал, носил на груди женский лик и не знал, что в тот же вечер купит сверток, где будет написано, что он купил сверток».
Они читали до полуночи. Рукопись рассказывала жизнь Себастьяна почти верно, но с обидными ошибками: там мать его умирала зимой, хотя она умерла в августовскую жару; там он убил человека на дуэли, хотя в действительности только ранил; там говорилось, что он любил женщину по имени Альба, между тем никакой Альбы он не знал. И все же каждая неточность тревожила сильнее правды.
На третью ночь, когда город уже спал, а в комнате Наума чадил светильник, они дошли до места, где герой рукописи увидел в переулке женщину в сером платье. Она несла корзину айвы. «Ее звали Альба, — прочел Наум, — но он назвал ее именем, которое придумал для мертвой эмали».
Утром Себастьян пошел в тот переулок, сам себе противный от покорности написанному на бумаге. Он хотел доказать, что не пойдет, и пошел. Между домами висели мокрые простыни. У колодца стояла женщина в сером платье и выбирала айву из корзины, отбрасывая немного  подгнившие плоды для козы.
Она подняла глаза. Они были не морского цвета, а светло-карие, с золотистым блеском у зрачка. Ее красота не просила поклонения: она была занята хлебом, водой, платой за жилье, чужими болезнями и собственным сердцем.
— Вы что-то потеряли? — спросила она.
Он хотел сказать: «Я нашел вас». Вместо этого поклонился и пробормотал имя, которым называл эмалевую женщину с детства.
Лицо ее изменилось едва заметно.
— Меня зовут Альба. Не зовите меня чужим именем.
Так началась их дружба, если можно назвать дружбой мучительное хождение вокруг живого человека, в котором один видит дверь к утраченному саду, а другая — чудаковатого мужчину, способного на редкую мягкость и на непереносимую слепоту. Альба была вдовой аптекаря; она умела заваривать травы, ставить банки, спорить с торговцами, зашивать раны и лгать больным с такой нежностью, что ложь становилась лекарством. От нее пахло айвой, горьким маслом и кухней.
Он приносил ей цветы, книги с песнями, серебряную булавку; она принимала только травы для мазей и однажды — хлеб, потому что в тот день нечем было кормить племянника. Он говорил ей о верности, о даме, ради которой мужчина становится лучше самого себя. Альба слушала, скрестив руки на фартуке.
— Вы любите не женщину, — сказала она однажды. — Вы любите место, где женщина не стареет, не сердится, не устает и не пахнет уксусом после стирки.
Он рассердился, но не нашел слов. Вечером Наум прочел в рукописи ту же фразу. Себастьян схватил листы и хотел бросить их в печь, но не смог: от бумаги пахнуло розой после дождя, и в этом запахе была жалость к нему, давняя, почти материнская.
Дальше текст становился все более странным. В нем появился сад, спрятанный за монастырской стеной. В саду росло гранатовое дерево, и на каждом гранате тончайшими буквами была написана история человека, который разламывал плод; в каждом зерне жила иная строка, а в каждой строке — новая рука, тянущаяся к новому плоду. Там же говорилось, что когда первый человек был изгнан из безболезненного края, он вынес не яблоко и не вину, а привычку искать лицо, в котором край этот снова откроется. С тех пор мужчины падали на колени перед женщинами, богами, знаменами, книгами, младенцами, мечами — перед всем, что обещало вернуть им утраченную цельность.
Последняя прочитанная страница назначала ему встречу. «В ночь перед праздником огней он войдет в сад за монастырем. Альба придет туда раньше. Он принесет рукопись, чтобы узнать, чем окончится его жизнь, и увидит, что последняя строка еще влажная».
Наум отказался идти с ним.
— Бумага любит свидетелей, — сказал он, — но не платит им за страх.
Сад действительно был за стеной, куда Себастьян перелез через кладку из старых камней, ободрав ладони. Где-то в городе били барабаны праздника. Между кипарисами белела дорожка. В центре сада струился родник, и вокруг него лежали гранаты, лопнувшие от зрелости.
Альба стояла у дерева. На ней не было серого платья; она надела темно-синее, почти черное, и волосы закрыла платком.
— Я знала, что вы придете, — сказала она.
— Потому что прочли?
— Потому что вы всегда приходите туда, где вам обещают невозможное.
Он протянул ей медальон. Она долго держала его на ладони, не глядя на эмаль.
— Бедная женщина, — сказала Альба. — Ее заставили быть безупречной.
Себастьян сел у источника и развернул рукопись. Последний лист был чист, но вскоре на нем проступили знаки, словно чернила просочились из самой бумаги. Он не умел читать, однако смысл возникал в уме помимо букв:
«Он понял, что всю жизнь не любил свою госпожу, а берег от поругания тот первый сад, который никто не помнит целиком. Он понял также, что сад не возвращается через поклонение. И тогда…»
Слова остановились. Капля упала с ветки на лист и расплылась. Альба опустилась рядом, ее плечо коснулось его плеча.
— И тогда? — спросила она.
Себастьян ждал, что написанное на бумаге решит за него. Но оно не решало. Впервые в жизни он почувствовал не свободу — слишком громкое слово для этого позднего часа, — а тяжелую, теплую ношу собственного жеста. Он взял уголек из погасшего садового костра и написал под знаками на своем грубом наречии:
«И тогда он назвал ее Альбой».
Вода в роднике всколыхнулась от ветра. В городе закричали дети: начались огни. Над стеной поднялось красное сияние, похожее на зарево, но мягче. Альба прочла фразу, хотя не должна была знать языка рукописи, и улыбнулась не ему, а чему-то в самой себе, что наконец перестали отнимать.
Наутро Наум нашел на своем столе зеленую нить, медальон и один лист. На листе было написано о маленьком лысом студенте, который читает последнее свидетельство человека по имени Себастьян и вдруг замечает, что за его спиной стоит мальчик с корзиной айвы. Мальчик просит прочесть сначала, потому что его мать не любит незаконченных историй.
Наум подошел к окну. У дома цирюльника, действительно стоял мальчик. От корзины доносился запах свежей айвы. Студент хотел окликнуть его, но в горле пересохло. Он вернулся к столу, провел пальцем по зеленой нити и перекрестился так, будто не вспоминал давно забытое движение, а учился ему заново у собственной руки.