Справедливый Кольт. Глава 1

Фото взято из Интернета

ПОВЕСТЬ О НЕИЗВЕСТНОЙ ИСТОРИИ ЛЮБВИ МАЙРЫ ШИРЛИ РИД И ДЖОНА УЭСЛИ ХАРДИНА



"Бог создал людей, Авраам Линкольн дал им свободу, но только Сэмюэл Кольт сделал их равными".


Глава 1

Сумерки в восточном Техасе обладают особой, невыносимой природой. Они не обрушиваются на город, как это бывает в северных широтах — резко, почти без предупреждения, — а наползают медленно, словно густой сироп, сочащийся из трещины в коре старого пекана. Свет умирает долго, мучительно, окрашивая пыльные улицы в оттенки запекшейся крови и ржавого железа, и даже когда он окончательно гаснет, жара не уходит. Она прячется в деревянных тротуарах, в стенах фальшивых фасадов, в потных ладонях и за воротниками пропотевших рубах.

Салун «Усталый ковбой» стоял на перекрестке двух дорог, ни одна из которых никуда особо не вела. Он был построен из корабельной сосны, привезенной за бешеные деньги из самой Луизианы, но теперь дерево рассохлось, пошло трещинами и напоминало лицо старого пьяницы — все в морщинах, шрамах и темных пятнах от пролитого красного вина. Над входом, на вывеске, которую никто не удосужился подновить со дня окончания войны, был изображен ковбой, присевший отдохнуть у придорожного указателя; краски выцвели настолько, что парень в шляпе казался покойником в саване.

Внутри царил полумрак, который бывает только в заведениях, где дневной свет почитают за врага. Ставни были прикрыты, и сквозь щели пробивались косые полосы пыльного золота, в которых лениво танцевали мошки. Воздух состоял из нескольких слоев, как коктейль, который здесь не имели привычку смешивать: внизу, у самого пола, стелился запах опилок, мокрой глины и лошадиного навоза, принесенного на сапогах; выше витал тяжелый дух дешевого виски — крепкий, отдающий сивушными маслами; еще выше, под самым потолком, висело облако табачного дыма, настолько плотное, что в нем, казалось, можно было вывешивать белье для просушки.

За длинной стойкой, вытесанной из цельного ствола гикори, стоял человек, которого все звали просто Док. Он не был врачом, но обладал тем неуловимым сходством с эскулапом, какое бывает у барменов, много лет выслушивающих исповеди: спокойное, ничего не выражающее лицо, движения точные, экономные, и привычка склонять голову набок, когда посетитель начинал говорить. Док протирал стаканы куском замши и делал это с монотонностью метронома, задававшего ритм всему вечеру. Под стойкой лежал револьвер Remigton M1873 Army 45 калибра.

Док смотрел на старика Макалистера — шотландца, непонятно каким ветром занесенного в Техас лет двадцать назад, да так здесь и осевшего. Он сидел в своем углу, у окна, которое никогда не открывалось, и играл сам с собой в криббедж. Его узловатые, похожие на корни можжевельника пальцы сжимали карты с нежностью, обыкновенно приберегаемой для младенцев. Перед ним стоял стакан с виски, к которому он не притронулся за последние два часа — просто смотрел в карты, изредка шевеля губами, и выкладывал комбинации с видом человека, решающего сложнейший кроссворд.

За дальним столом, под керосиновой лампой, расположились трое. Их можно было принять за остатки разбитого армейского подразделения, если бы не явная принадлежность к разным армиям и разным войнам. Один, с густыми бакенбардами и в сюртуке конфедератского серого цвета, давно выцветшем до пепельного, играл роль банкомета в затянувшейся партии в фараон. Второй, дородный и одышливый, в жилетке, лопавшейся на животе, был, судя по всему, коммивояжером из Сент-Луиса — слишком чистая рубашка, слишком новенький саквояж у ног, слишком нервный смех.

Третий игрок, в темном костюме, наполовину скрытый тенью, не произнес за весь вечер ни слова. Его шляпа с широкими полями лежала на столе рядом с картами, а его лицо было начисто лишено какой бы то ни было примечательности — одно из тех лиц, которые забываешь, еще не закончив рассматривать. На нем была белая рубашка с целлулоидным воротничком, уже начавшим желтеть от пота, и с черным галстуком-шнурком, завязанным узлом. Из его кобуры торчала рукоятка кольта Single Action Army, прозванного в здешних местах Peacemaker, инкрустированная перламутром.

— Бью втемную, — сказал человек в сером сюртуке и подвинул в центр стола несколько монет. — Ставлю доллар.

Коммивояжер заерзал на стуле, вытер пот со лба мятым платком.
— Что-то сегодня душно, господа, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Как бы грозы не было.

Никто ему не ответил. Док продолжал протирать стаканы. Старик Макалистер передвинул джокера влево. Молчаливый игрок даже не пошевелился.

За окнами, где-то далеко на востоке, у горизонта, действительно собирались тучи. Но никто в салуне этого не видел. Все смотрели на карты, или в кружки, или в собственные мысли — туда, где сгущались свои, внутренние тучи. И никто не знал, что к перекрестку на дороге уже движется паренек, чье имя скоро будут произносить шепотом во всех салунах от Рио-Гранде до Додж-Сити.

Человек, чье появление в салуне сделает эту ночь достоянием легенд.

Трефовый валет к пиковой даме
Прильнул, как брат к сестре родной,
Шотландец спит, словно в храме,
Не разбуди, господь с тобой.

За окнами техасский вечер
Копил грозу в сырой золе,
И каждый знал: никто не вечен,
Но смерть, на этой вот земле,

Свой выбирает час, и место,
Свой калибр и свой разговор,
И то, что выглядит как детство,
Порой стреляет в тебя, в упор.