Mitau, Winternacht

Mitau, Winternacht
Ein Gedicht uber Ernst Johann von Biron

von
Daniil Lazko

Немецкий текст приведен без диакритических знаков из-за технических ограничений платформы.

Veroffentlicht am 7. Mai 2026


Mitau, Winternacht
Es schweigt der Saal im Kerzenscheine,
Der Herzog sinnt am kuhlen Glas;
Vom Strand her weht es leis', alleine,
Und traumt im Park das welke Gras.

Er denkt der Tage voller Wurde,
Da Anna ihm die Krone bot -
Nun druckt der Schnee mit stiller Burde
Auf Mauern, kalt im Morgenrot.

Ein Bildnis blickt aus jungen Tagen,
Es lachelt fein und spricht doch nicht;
Wie wenig wog, was Lippen wagen,
Eh' Sibirien sie zerbricht.

Wie eine Trane fallt der Stunde
Ein leiser Schlag im Uhrgehaus;
Ein Reiter sprengt am Strand die Runde,
Der Wind tragt fremde Worte aus.

Bald wird er ruhn in fremder Erde -
Verbannung, Glanz, ein gleiches Spiel;
Der Mond zieht uber kahle Herde,
Schnee fallt im Park auf ein Profil.


Zur Person: Ernst Johann von Biron
1690-1772

Ernst Johann von Biron - geboren als Buhren in Kalnzeem im Herzogtum Kurland - gehort zu den bemerkenswertesten Figuren der osteuropaischen Geschichte des 18. Jahrhunderts. Seine Laufbahn fuhrt in einem einzigen Bogen vom kleinen baltisch-deutschen Landadel an die Spitze des Russischen Reiches und zuruck in die sibirische Verbannung.

Im Jahre 1718 trat er in den Hofdienst der Herzogin Anna von Kurland, der Nichte Peters des Grossen. Aus dieser Verbindung wurde mehr als eine hofische Beziehung: Biron wurde Annas engster Vertrauter und blieb es zwei Jahrzehnte lang. Als Anna 1730 den russischen Thron als Anna Iwanowna bestieg, folgte Biron ihr nach Petersburg. Uber die folgenden zehn Jahre - von der Geschichtsschreibung "Bironowschtschina" genannt - ubte er praktisch unbegrenzte Macht aus. 1737 verlieh ihm Anna die Wurde des Herzogs von Kurland und Semgallen.

Anna Iwanowna starb am 17. Oktober 1740. In ihrem Testament hatte sie Biron zum Regenten fur den minderjahrigen Iwan VI. eingesetzt. Doch nur drei Wochen spater, in der Nacht vom 8. zum 9. November, wurde er durch einen Staatsstreich des Feldmarschalls Munnich verhaftet, zum Tode verurteilt, dann zu lebenslanger Verbannung begnadigt. Er verbrachte zweiundzwanzig Jahre im sibirischen Pelym und spater in Jaroslawl an der Wolga.

Erst 1762, unter Peter III. und endgultig unter Katharina II., wurde er rehabilitiert und in seine Wurde als Herzog von Kurland wiedereingesetzt. Er regierte zehn weitere Jahre in Mitau (heute Jelgava in Lettland), in dem Schloss, das Bartolomeo Rastrelli fur ihn erbaut hatte. Dort starb er 1772, achtundsiebzigjahrig - entruckt, alternd, im Schatten seiner einstigen Macht.

Das Gedicht zeigt ihn in einer dieser spaten Mitauer Nachte: einen Mann, dessen Aufstieg und Fall durch eine einzige Beziehung getragen wurden - die zur Kaiserin Anna -, und dessen Geschichte mit ihrem Tod begann zu Ende zu gehen.


Literarische Analyse

Stilistische Einordnung
Das Gedicht steht bewusst nicht in der Linie eines einzelnen Dichters, sondern verschmilzt vier Stimmen der deutschen Lyrik des langen 19. Jahrhunderts. Von Joseph von Eichendorff stammt die nachtlich-musikalische Grundtonart: das Stromen der Naturbilder, die Selbstverstandlichkeit, mit der Mond und Wind als Begleiter der inneren Bewegung auftreten. Von Theodor Storm kommt die nordische Strenge, das Schweigen, das winterliche Mass; das Gedicht spielt nicht zufallig an der Ostsee, sondern in jener kalten Klangsphare, die Storm in seinen Husumer Versen geschaffen hat.

Conrad Ferdinand Meyer steuert die historische Disziplin und die fast steinerne Kompaktheit der Sprache bei: jede Zeile ist gemeisselt, ohne Schmuck, mit jenem leisen pathetischen Schweigen, das Meyer seinen historischen Gestalten - Hutten, dem letzten Hohenstaufen, dem romischen Brunnen - zu geben wusste. Aus Heinrich Heine schliesslich kommt die feine Distanz, die ironische Doppelung, die das Gedicht davor bewahrt, eine blosse Klage zu sein. Diese vier Stimmen sind nicht aneinandergereiht, sondern in einem einzigen Klang aufgehoben.

Aufbau
Das Gedicht ist in funf Strophen zu je vier Zeilen gegliedert, mit Kreuzreim (abab) und alternierendem Wechsel weiblicher und mannlicher Kadenzen. Das Versmass ist der vierhebige Jambus - die schlichteste und tragfahigste Form der deutschen Lyrik, von Storm wie auch von Eichendorff bevorzugt. Sie erlaubt sowohl die getragene Bewegung der Naturbilder als auch die abrupte Scharfe einzelner Zeilen.

Die Komposition folgt einer Bewegung von aussen nach innen und wieder nach aussen: Die erste Strophe offnet den Saal; die zweite blickt zuruck nach Petersburg und nennt den Namen Anna; die dritte verharrt vor dem Bildnis und spricht den verborgensten Satz aus; die vierte hebt den Kopf zum Schlag der Stunde und zum Reiter am Strand; die funfte tritt schliesslich hinaus in den Park, wo der Schnee fallt. Es ist die Bewegung eines Bewusstseins, das eine Nacht durchwacht.

Bilder und Motive
Drei Bildkreise tragen das Gedicht. Der erste umfasst Saal, Kerze, Glas, Uhr - die alten Embleme aristokratischer Einsamkeit, der hofischen Innenwelt im Spatlicht. Der zweite umfasst Strand, Wind, Reiter, Mond, Schnee - die Bilder der Bewegung von aussen, der politischen und naturlichen Welt, die sich noch immer ruhrt, wahrend ihr Held entruckt ist. Der Wind "tragt fremde Worte aus" - der einzige direkte Hinweis auf Russland, woher der Sturm einst kam und woher kein Befehl mehr kommt.

Der dritte Bildkreis verbindet die anderen: Bildnis und Profil. Das Bildnis aus "jungen Tagen" lachelt fein und schweigt; am Ende fallt der Schnee "auf ein Profil", das ungenannt bleibt. Wessen Profil? Das des Herzogs in einer Statue des Parks, das einer Buste der Anna, das einer beliebigen vergangenen Grosse? Die Unentschiedenheit ist Absicht. Der Schnee deckt zu, ohne zu unterscheiden.

Die Mittelstrophe
Die dritte Strophe tragt das innere Gewicht des Gedichts:

Ein Bildnis blickt aus jungen Tagen,
Es lachelt fein und spricht doch nicht;
Wie wenig wog, was Lippen wagen,
Eh' Sibirien sie zerbricht.

In dieser Strophe wird das Verhaltnis zwischen Anfang und Ende, zwischen Wagnis und Vergeltung, in einem einzigen, fast lakonischen Satz zusammengefasst. Die Alliteration "wenig wog ... was ... wagen" und der dunkle Vokal des "wog" verleihen dem Urteil Schwere ohne Pathos. Die Nennung Sibiriens - die einzige geographische Konkretion neben Petersburg - holt die Geschichte unmittelbar in den Vers herein. Hier ist Heine am deutlichsten zu horen: nicht als Spott, sondern als jene leise Bitterkeit, die seinen spaten Romanzero durchzieht.

Der Name Anna
Die zweite Strophe enthalt die einzige Personennennung: "Da Anna ihm die Krone bot." Diese Zeile ist der heimliche Schlussel des Gedichts. Sie gibt Birons Sturz einen menschlichen, nicht bloss politischen Grund: nicht "Petersburg" sturzt ihn, sondern der Tod der einen Frau, deren Vertrauter er war. Das Gedicht spricht dies nicht aus - es nennt den Namen, lasst ihn liegen, und alles weitere, vom Bildnis bis zum Profil im Schnee, ergibt sich aus der Stille danach.

Diese Zuruckhaltung ist Meyers Erbe. Wo ein blosser historischer Vers den Hof und die Verschworung ausfuhren musste, genugt hier ein Name, einmal genannt. Das Gedicht baut auf der Voraussetzung, dass der Leser den Rest selbst weiss; und wenn er ihn nicht weiss, soll er fuhlen, dass er ihn nicht zu wissen braucht.

Tonfall und Schluss
Der Tonfall ist ruhig, gemessen, ohne Klage. Der Schluss - "Schnee fallt im Park auf ein Profil" - ist kein Trauergesang, sondern ein Bild. Der Schnee deckt zu, ohne zu trosten, ohne zu erklaren. Es ist die Geste eines Dichters, der weiss, dass die Geschichte selbst kein Urteil braucht; das Wetter genugt.

Das Gedicht endet, wo es zu enden hat: nicht mit Birons Tod, nicht mit einer Sentenz, sondern mit einer Bewegung in der Luft. Damit reiht es sich ein in jene seltene Linie der deutschen Lyrik, die das Historische nicht durch Pathos, sondern durch das Schweigen zwischen den Bildern erinnert.


Эрнст Иоганн фон Бирон
1690–1772

Эрнст Иоганн фон Бирон — урождённый Бюрен — родился в 1690 году в Калнциемсе, в Курляндском герцогстве, в семье небогатого балтийско-немецкого дворянина. Его судьба — одна из самых поразительных биографий восточноевропейского XVIII века: единая дуга от незаметного курляндского шляхтича до фактического правителя Российской империи и обратно — в сибирскую ссылку.
В 1718 году он поступил на службу к герцогине Анне Курляндской, племяннице Петра Великого. Это было больше, чем придворная служба: Бирон стал её ближайшим доверенным лицом и оставался им два десятилетия. Когда в 1730 году Анна Иоанновна вступила на российский престол, Бирон последовал за ней в Петербург. Следующие десять лет — то, что русская историография назвала «бироновщиной», — он распоряжался при дворе с почти неограниченной властью. В 1737 году Анна возвела его в достоинство герцога Курляндского и Семигальского.
Анна Иоанновна скончалась 17 октября 1740 года. По её завещанию Бирон становился регентом при малолетнем Иоанне VI. Однако всего через три недели, в ночь с 8 на 9 ноября, фельдмаршал Миних совершил дворцовый переворот: Бирон был арестован, приговорён к смерти, затем помилован и отправлен в пожизненную ссылку. Двадцать два года он провёл сначала в сибирском Пелыме, а позднее в Ярославле на Волге.
Только в 1762 году, при Петре III и окончательно при Екатерине II, Бирон был реабилитирован и восстановлен в курляндском герцогском достоинстве. Он правил ещё десять лет в Митаве (нынешняя Елгава в Латвии), в том самом дворце, который для него построил Бартоломео Растрелли. Там он и умер в 1772 году в возрасте семидесяти восьми лет — отстранённо, тихо, в тени своего прежнего величия.
Стихотворение показывает его в одну из таких поздних митавских ночей: человека, чей подъём и падение были связаны с одной-единственной судьбой — с императрицей Анной, — и чья история начала клониться к концу с её смертью.

Литературный анализ
Стилистическое родство
Стихотворение сознательно не следует одному автору, а соединяет четыре голоса немецкой лирики XIX века. От Йозефа фон Эйхендорфа здесь — ночной, музыкальный, природный тон: естественность, с которой луна, ветер и парк становятся участниками внутреннего движения; та народно-романтическая мелодия, которая делает строку текучей. От Теодора Шторма — северная сдержанность, балтийская скупость, зимняя мера. Стихотворение не случайно происходит у Балтийского моря: оно дышит той самой холодной звуковой средой, которую Шторм создал в своих хузумских стихах.
Конрад Фердинанд Майер вкладывает в текст историческую дисциплину и почти каменную плотность языка: каждая строка как будто высечена, без украшений, с тем тихим эпическим молчанием, которое Майер умел давать своим историческим фигурам — Гуттену, последнему Гогенштауфену, фигуре у римского фонтана. Наконец, от Генриха Гейне — лёгкая дистанция, ироническая двойственность, не дающая стихотворению превратиться в плач. Эти четыре голоса не выстраиваются друг за другом, а звучат в едином тоне.
Композиция
Стихотворение состоит из пяти строф по четыре строки, с перекрёстной рифмой (abab) и чередованием женских и мужских окончаний. Размер — четырёхстопный ямб, простейшая и самая надёжная форма немецкой лирики, любимая и Штормом, и Эйхендорфом. Она позволяет одновременно нести спокойное движение природных образов и вмещать резкость отдельных строк.
Композиция движется от внешнего к внутреннему и снова к внешнему. Первая строфа открывает зал. Вторая обращается к Петербургу и впервые называет имя Анны. Третья замирает перед портретом и произносит самую сокровенную фразу. Четвёртая поднимает голову на удар часов и силуэт всадника у моря. Пятая выходит наружу, в парк, где падает снег. Это движение сознания, бодрствующего одну ночь.
Образный строй
Стихотворение держится на трёх кругах образов. Первый — зал, свеча, бокал, часы: старые эмблемы аристократического одиночества, придворного интерьера в позднем свете. Второй — берег, ветер, всадник, луна, снег: образы движения извне, политического и природного мира, который продолжает шевелиться, пока его герой отстранён. Ветер «несёт чужие слова» — единственный прямой намёк на Россию, откуда когда-то пришла буря и откуда больше не приходит ни одного приказа.
Третий круг соединяет первые два — это портрет и профиль. Портрет «из юных дней» улыбается тонко и молчит; в финале снег падает «на профиль», который остаётся неназванным. Чей это профиль? Самого герцога — в каменной статуе парка, бюста Анны, какой-то иной былой величины? Эта неопределённость — намеренная. Снег покрывает, не различая.
Центральная строфа
Третья строфа несёт внутренний вес всего стихотворения:

Ein Bildnis blickt aus jungen Tagen,
Es lachelt fein und spricht doch nicht;
Wie wenig wog, was Lippen wagen,
Eh' Sibirien sie zerbricht.

Дословно: «Портрет глядит из юных дней, он тонко улыбается и не говорит; как мало весило то, на что осмеливались губы, прежде чем Сибирь их сломает». В этих четырёх строках сжато всё отношение между началом и концом, между дерзанием и расплатой. Аллитерация „wenig wog ... was ... wagen" и тёмный гласный в „wog" придают приговору вес без пафоса. Упоминание Сибири — единственная географическая конкретика наряду с Петербургом — мгновенно вводит историю в стих. Здесь яснее всего слышен Гейне: не как насмешка, а как та тихая горечь, которая пронизывает его поздний «Romanzero».
Имя Анны
Во второй строфе стоит единственное в стихотворении имя собственное: «Da Anna ihm die Krone bot» — «когда Анна подносила ему корону». Это и есть тайный ключ всего текста. Падение Бирона получает не политическое, а человеческое основание: его роняет не «Петербург», а смерть единственной женщины, доверенным лицом которой он был. Стихотворение не объясняет этого — оно произносит имя, оставляет его, и всё дальнейшее — портрет, удар часов, всадник, снег на профиле — вырастает из последующего молчания.
Эта сдержанность — наследие Майера. Там, где обычный исторический стих стал бы пересказывать двор и заговор, здесь достаточно одного имени, произнесённого один раз. Стихотворение исходит из того, что читатель знает остальное сам; а если не знает, то должен почувствовать, что ему и не нужно этого знать.
Тон и финал
Тон — спокойный, размеренный, без жалобы. Финал — «Schnee fallt im Park auf ein Profil», «снег падает в парке на профиль» — не плач, а кадр. Снег покрывает, не утешая и не объясняя. Это жест поэта, знающего, что сама история не нуждается в приговоре: достаточно погоды.
Стихотворение заканчивается там, где должно: не смертью Бирона, не сентенцией, а движением воздуха. Этим оно встаёт в ту редкую линию немецкой лирики, которая помнит историческое не через пафос, а через молчание между образами.
О тональности и о русском читателе
Для русского читателя в этом стихотворении заложена особая двойная оптика. История Бирона известна со школы — но скорее как эпизод «бироновщины», как имя из учебника о придворных переворотах XVIII века. Здесь же он показан изнутри, в курляндском закате своей жизни, не как фигура произвола, а как уцелевший, постаревший человек, помнящий то, что когда-то было близостью. Перенос акцента с политической оценки на человеческую — то, что делает текст не учебной зарисовкой, а лирическим стихотворением.
Поэтому имя Анны и звучит здесь так весомо. Для немецкой традиции это просто имя из истории; для русской — это «Анна Иоанновна», правившая десятилетие, чья смерть запустила долгую цепь дворцовых смут. Стихотворение не выбирает между этими двумя памятями. Оно произносит «Anna», и пусть каждый читатель слышит за этим именем то, что слышит.