Кикос

Кикос.

  Утро как-то не задалось с самого начала. Первая оплеуха прилетела от мамы. Она была недовольна тем, что приготовленный ею завтрак был съеден не до конца. Ну, конечно, эта противная манная каша, с этими ужасными комочками, вряд ли кого могла вдохновить на гастрономический подвиг. Тем более - с утра. Не лишним было вспомнить еще и то, что  ее стаскивали с кровати под мерное урчание бабушки. Она еще не успела  нормально проснуться и ей тут же под нос поставили эту тарелку, с дымящейся белой жижей.
    Старшие сестры и брат, так любившие подтрунить над ней, уже успели отвесить ей с горкой острот, что, естественно, возрастанию аппетита никак не способствовало.
    Наконец, все утренние сборы закончились. Апофеозом стали затянутые туго на затылке две косички. Мама всегда всё делала на самом пределе возможного: завязывала шнурки так, что сорвать ботиночки с ног мог только, разве что, атомный взрыв; о косичках было уже сказано выше и, конечно же – пояс. Он всегда ( в первую очередь – на ней самой) был затянут как армейская портупея. Не то, что бы кулак засунуть под него, палец и то с трудом протискивался под тугую плоть не состоявшегося солдатского аксессуара.
   Кикос ( именно этим мальчишеским именем назвал ее старший брат) шла в детский сад с лицом, приговоренного к пожизненному заключению узника замка Иф. Детский сад она не любила, что и говорить. Этот маленький концлагерь навевал  ей не просто тоску. Это было какое-то бесстыдное надругательство над ее свободолюбивой натурой. Все, что могло  ограничивать ее во времени и пространстве, еще со времен ее младенчества вызывало в ней протест, переходящей временами от тихого негодования до откровенной истерики. В состояния аффекта она могла наорать, хлопнуть дверью или сломать ребром ладони оконное стекло. Может быть  поэтому, за ее избыточный темперамент, за ее мальчишеские повадки и крутость характера, ей и дали это дурацкое прозвище- Кикос. Впрочем - нет.
Алгоритм формирования этого погоняла был намного сложнее. В миру у нее было достаточно привычное для наших мест арабское имя- Загират. Впоследствии, естественно для упрощения употребления в повседневной жизни, оно, т.е. имя, трансформировалось в Зику. Шли годы, она уже давно откликалась на это имя, пока по ТВ не показали  сказку из  армянского фольклора. Сюжет был незамысловат: семья собралась обедать под кроной огромного дерева и вдруг выяснилось , что не запаслись водой. Естественно, к колодцу отправили младшую дочь. Семья ждала ее, пока не лопнуло терпение и …отправили за младшей среднюю дочь. Потом пришлось отправить и старшую, т.к. обе сестры так и не вернулись от колодца с кувшином холодной воды. Когда же , у оставшихся за дастарханом членов семьи, окончательно лопнуло терпение, они бросились к колодцу, по пути рисуя в своем сознании множество ужасных сюжетов.
   Когда вся компания собралась у колодца, младшая дочь поведала о причине ее, и всех остальных, конечно, задержки. Вот она добралась до колодца и , когда начала поднимать воротом ведро с водой, то ей преставилась картина ее будущего: вот она выйдет замуж, она родит мальчика, которого буду звать Кикос, и который будет отправлен за водой к этому злосчастному колодцу; набирая воду из него, он уронит туда ведро и  , когда он потянется за ним, т.е. ведром, он бултыхнется вниз и…утонет. Все сестры ревут в три ручья, оплакивая гипотетического племянника, и к ним присоединяются все остальные.  Эта сюрреалистическая картина человеческой глупости, помноженная на особенности женской психики с ее невероятными выкрутасами, настолько потрясли воображение ее брата, что имя «Кикос» ( в особенности за его созвучие с прозвищем «Зика») было тут же прилеплено к его сестре.  И как оказалось в последствии- навсегда.
    Еще тогда , в те далекие детские годы, в его душе впервые проросли ростки когнитивного диссонанса ( именно так называется это странное состояние души) от прикосновения к женской сущности. В его сознание (где мысли  имели четко обозначенный вектор движения и отличались всегда завидной прямолинейностью) не укладывалась замысловатость траектории женской мысли. Временами он впадал в ступор, который в психиатрии называется катотоническим  оцепенением, временами его охватывала ярость. Но все это случится значительно позже, когда детство будет похоронено юностью, юность плавно перетечет в зрелость, а вслед за зрелостью появятся первые вестники старости.
   Но, вернемся к нашему утру. Не смотря на его мрачное начало для некоторых персонажей, оно было прекрасным. Было начало сентября и, как это принято в наших краях, оно было теплым и непристойно солнечным. Ну, скажем, для жителей Петербурга и его окрестностей.
Стояла та самая замечательная пора, когда лето еще не совсем умерло и осень еще не вступила в свои законные  права. Так, легкий намек на приближающееся золотолиственное время: трава еще не совсем пожухла, еще по летнему тепло и только под самое утро уже чувствуется прохлада осени, арбузная страда еще не завершена и еще не наступила время сбора урожая. Школьники уже сели за парты, но беспечность каникулярного периода еще не отпустило из своих цепких объятий. Бла-го-дать!!!   
     Детский сад приближался с каждым шагом с неизбежностью дембеля для старослужащего солдата. Как я сказал выше, с детским садом и его некоторыми обитателями , у нее были, мягко говоря, натянутые отношения. Особенно омрачало утро неизбежная встреча с нянечкой, которая носила имя, достойное классики жанра- Марьванна. Ее действительно так и звали. В миру она была Мария Ивановна Старобогатько. В детсадовских кругах, исключительно в кулуарах, она значилась как «фараон». Не знаю, кто им мог подсказать           этот перл ( вероятно, не без участия взрослых), но своему погонялу она соответствовала на все 100%. Мощные руки со следами оволосения по мужскому типу всегда были скрещены под увесистой  грудью. Над всем этим великолепием возвышалось мрачное лицо, снизу обрамленное квадратной челюстью. Верх лица украшала кустистая монобровь, скомканная ровно по средине глубокой складкой. Маленькие злые глаза, посаженные в трех сантиметрах друг от друга, источали бульдожью бдительность и такую же бульдожью преданность. Ибо, не смотря на суровость экстерьера , это большое жирное тело носило в себе сердце кролика и трепетало при виде начальства.   
    Как всякий трус, фараон отличалась суровостью наказаний с одной стороны и легко соглашалась с вальяжным попустительством начальницы с другой стороны. Если начальница говорила, что крокодилы летают, то она не перечило этому заявлению, лишь робко добавляла, что летать-то они летают, но все-таки низэхонько-низэхонько, преданно заглядывая в глаза своего патрона.
   Воспитательница средней группы, Милана Хажмысостовна, куда имела несчастье ходить Кикос, была тетка более демократичной, с менее кровожадными замашками и менее суровыми манерами.  Справедливости ради надо заметить, что глубокий интеллект не исказил ее бледное чело и она легко поддавалась провокациям со стороны фараона. Недремлющее же око фараона все время сканировало окружающее пространство в пределах периметра и непременно находило всякие нарушения внутреннего катехизиса средней группы дурдома «Солнышко» ( как  многие годы спустя называла Кикос свой детский сад).
    После завтрака ( который выглядел нелепо на фоне несостоявшегося утреннего чревоугодия в стенах родного дома) дети были отправлены на прогулку. Группу сопровождала, как всегда, фараон, в то время как Милана Хажмысостовна через сетку весело и непринужденно щебетала с каким-то очередным воздыхателем, томно закатывая свои зеленные глаза. Она не была замужем, не за горами был критический возраст, когда вероятность удачной партии  приближается к абсолютному нулю, и было не до изысков. Парень же был обыкновенным сельским дон Жуаном, который ни на секунду не сомневался в своих мужских прелестях. Вслед за своими, прямо скажем, плоскими шутками он весело ы-гы-гыкал, обнажая крепкие зубы, Милана же ему вторила , принужденно растягивая свой рот в некое подобие улыбки. Было видно, что данный субъект – неудачная попытка реализовать идею фикс. Но Милана Хажмысостовна не унывала, т.к. вечером должен был нарисоваться другой субъект, отличавшийся противоположной  крайностью. Это был маменькин сынок со всеми атрибутами ущербной маскулинности. На бледном и прыщавом лице  широко распахивались голубые глаза, обрамленные коровьими ресницами. В них было столько первозданной наивности, что невольно складывалось впечатление, что парниша таки не знает, для чего нужны женщины и откуда, все-таки берутся дети. Первая их встреча состоялась под неусыпным оком мамаши Заурчика ( так она его представила, т.к. Заурчик не был в состоянии произнести несколько членораздельных звуков, волновался). На лбу обозначились крупные капли пота и нижняя, слегка скошенная, челюсть безвольно повисла в воздушном пространстве дошкольного учреждения. Заурчик тоже был не пределом девичьих мечтаний, но как сразу про себя заметила Милана, его легко будет приручить и…подчинить. Лишь одна назойливая мысль омрачала сознание ея: будущая свекровь невольно напоминала фараона. Нет, не внешностью. Черты ее лица были куда более привлекательнее и нежнее. Она напоминала Марьванну своими манерами. Но сейчас она гнала от себя эту мысль, рассуждая как Наполеон : «Главное ввязаться в драку, дальше будет видно!».

Ни прогулка на свежем воздухе, ни последовавший за ней обед, не предвещали ничего того, чего следовало бы опасаться. За обедом по расписанию следовал послеобеденный  сон. В те далекие времена мы еще не представляли, какой замечательный бонус может скрасить серые будни взрослой жизни. На данном временном отрезке  это - манна небесная, когда можно закрыть свинцовые веки и на полчаса впасть в нирвану, отрешившись от проблем каждодневной рутины.
    Как сказано выше, послеобеденный сон, мягко говоря, не всеми воспринимался как благо, как проявление сверхгуманизма в этом суровом и циничном мире. В этом вопросе Кикос особой оригинальностью не отличалась, а потому хлопала своими глазенками, которые упрямо не хотели закрыться под чарами Морфея. 
    Стоял сентябрь, как сказано выше, в детском саду продолжались ремонтные работы, которые не успели завершить к 1 сентябрю. А посему возникли проблемы с младшей группой, которую некуда было разместить для послеобеденного сна. Проблему решили , не мудрствуя лукаво, положив в одну кроватку две персоны. Валетом- во как!
   Минуты послеобеденного сна тянулись медленно как вдруг Кикос почувствовала, что под ней предательски расползается пятно какой-то мокрени. Не может быть , с ужасом подумала девочка и была права- невольная соседка по кровати надула под нее даже не подозревая об этом, т.к. в отличии от Кикос, спала  крепко и безмятежно.
   Вскоре раздался трубный глас фараона, возвестивший о конце этой вынужденной тягомотины.
   Дети начали потихонечку приподниматься над своими ложами, густо позевывая и потягиваясь. Встала и Кикос и тут же острый глаз фараона зафиксировал преступление , пограничное с предательством Родины и кровосмесительством одновременно. Густой бас разверстого жерла пронесся над притихшей равниной детских голов. В воздухе повис меч Немезиды, играя на ярком сентябрьском солнце заточенными на совесть гранями карающего клинка.
Суд триумвирата был скоротечен и вынесенный вердикт  был однозначен - виновата Кикос!!! В это время ее невольная сокроватница невинно моргала испуганными глазенками и боялась даже дыхнуть.
   Но простим слабых духом и воспоем осанну гордым представителям несогбенного, под тяжестью беззакония, демоса!!! 
  Да, читатель, несправедливость часто и густо встречается в нашей жизни. В обществе, где страх стал основной сигнальной системой, потому он (страх) стал доминантой, что тирания –самый эффективный способ управления людьми, которые не привыкли думать и отучились сопротивляться. О какой справедливости можно говорить, когда главным аргументом становится условный кулак, который без особого разбора раздает начальственные зуботычины?
   Как говорил симпатичный экспсихиатр Андрей Бильжо: « Когда я работал в одной маленькой психиатрической больнице…»,- я часто сталкивался с этим явлением- несправедливым вердиктом.
   Как и на всяком производстве ( лечебный процесс тоже производство) нередко возникали разного рода косяки ( упущения, оплошности, ошибки). К сожалению, больные иногда умирают. Естественно, по этому поводу собирался курултай, по мудрому замыслу изначально созданный для того, что бы проанализировать случай и создать новые алгоритмы, которые позволили бы в дальнейшем избежать этих ошибок. Но ареопаг этого почтенного собрания начинал искать виноватого, что бы нахлобучить на него всю ответственность за случившееся. Истину тут и не пытались найти. Зачем? Она обнажила бы  главную проблему- несостоятельность управленческого аппарата во главе с главным духовным жрецом- глав.врачом. А это –крамола, за которую можно попасть и на дыбу.
   Как известно, в демократическом обществе все равны. Но есть особая категория лиц, которая ровнее других. Так и в этой маленькой общине были лица , словно священные коровы, не подлежащие закланию. Как и в любом хорошо структурированном обществе, незримо действовал принцип кастового расслоения. Брахманы и кшатрии были представлены родственниками, друзьями и просто очень преданными персонами. Их нельзя было казнить, т.к. они укрепляли трон и были костяком преторианской гвардии.
  В варну вайшьи входили остальной врачебный персонал, который не вошел в узкий круг круглого стола.
  Была еще одна варна- шудры. Это маленький муравейник службы интенсивной терапии, которую я с горечью называл ассенизаторской, т.к. все гуано этого маленького королевства стекалось по незримым канализационным трубам именно сюда. Отстирывать грязное белье всей больнички приходилось именно им- неунывающему братству золотарей.  На их согбенные спины нередко обрушивалась начальственная дубина. Иногда справедливо, но чаще наоборот. Их можно было принести в жертву. Они ,как пешки на шахматной доске, не стоили почти ничего.
   Читатель вероятно хочет узнать, а где же далиты? Нет, неприкасаемых у нас не было. Это было бы слишком для маленькой психиатрической больницы.
   Имея в своей основе системные ошибки ( как я это называю), эта конструкция  часто трещала по швам.  Основная трещина пролегла по кадрам. Сообщество золотарей стало таить как снег в апреле. За неполных шесть лет так или иначе ( кто уволился, а кто и умер) сообщество золотарей оскудело на тринадцать персон. Заменить их было некем. Как известно, реаниматологи на деревьях не растут, их надо выращивать долго и упорно, сдувая пылинки с их неокрепших плеч и сея разумное, доброе, вечное в их юных умах.
   Не имея возможности объективно оценивать обстановку в недрах своей паствы, равно как и наказывать истинных виновников, верховный жрец часто был неоправданно суров к шудрам, а окружающая его челядь постепенно морально и интеллектуально разлагалась , не видя в поле своего зрения конкурентов.
   Верховный жрец, конечно, был  мудр , но не настолько, чтобы быть сведущим в трудах и мудрых изречениях  древнеримского философа –стоика Сенеки. Лу;ций Анне;й Се;не;ка был еще и учителем будущего скандально известного императора Нерона, которому еще  в его (Нерона) младые годы сказал: «Опирайся на то, что сопротивляется». Увы, Нерон не внял мудрым речам своего сенсея и окружил себя бесхребетными лизоблюдами. Кончил плохо.
  Вот они плоды, вызревающие в недрах системных ошибок. Но пора возвращаться к нашему повествованию.
     Следовало бы ожидать, учитывая взрывной темперамент Кикос, восстания рабов, по меньшей мере, под предводительством такой персоны как Спартака, не меньше. Но не в этот раз. В детской головенке созрел план отмщения и как всякий мститель со здравым рассудком, она поняла, что это блюдо нужно подавать если не в холодном виде, то во всяком случае, ни с пылу и ни с жару. Кикос выждала паузу, медленно и с расстановкой сказала, смело глядя в точечные зрачки фараона: « Это не я сделала». К чести надо сказать, что она не выдала возмутительницу спокойствия, хотя всем и так было ясно, кто обоссал девственно чистые  простыни.
   «Давай-давай, нечего тута»- густо басила фараониха , хотя было далеко не однозначно, что давать и чего тута не…
     Спустя пару часов, когда несколько поостыла обстановка, Кикос решила реализовать план своей недетской мести. Выждав момент ( их опять вывели на прогулку), когда фараон отлучилась на минуту ,а Милана Хажмысостовна продолжала трындеть у той же сетки, но уже со своей давнейшей товаркой, Кикос выскользнула за пределы периметра. Сделать это было несложно, т.к. ворота сада были открыты и спустя час с небольшим уже должны были появиться первые родители, чтобы забрать свои чада. Если бы по углам стояли бы вышки с вертухаями , непременно раздалась бы очередь из автомата. Но…все было тихо и чинно.
По дороге домой нужно было  пересечь автостраду, где в те времена шастало не так уж много машин, но они были. Помню, что меня отдали в другую школу, которая находилась за три-девять земель только лишь потому, что там не было асфальтированных дорог и машины ходили  несравненно реже.
    Благополучно перейдя дорогу, Кикос вернулась домой. На вопрос, кто ее привел, не моргнув глазом, она ответила, что такая-то, которая жила неподалеку и в этот же сад водила свою дочь.
    Развязки этой душещипательной  истории ждать пришлось недолго. Беззаботно играя на улице, Кикос краем глаза поглядывала в сторону детского сада и , естественно, заметила еще далеко на подступах к дому, что на горизонте нарисовалась делегация из детсадовского сообщества.
   Не долго думая, Кикос забежала домой и юркнула    под кровать…
У ворот раздался голос заведующей «Солнышка» . Мама неспешно подошла к воротам и увидев теплую компанию приветливо пригласила в дом. С трясущимися губами Милана спросила, не приходила ли домой Кикос?
-Пришла,- ответила ничего не подозревавшая мама. –А в чем дело?- уже забеспокоилась она-что-то случилось? Ее привела соседка.
Тут не выдержав дальнейшего напряжения, Милана упала на высокую грудь фараонихи и разрыдалась.
Когда выяснились все обстоятельства дела, мама позвала свою дочь. На этот раз Кикос не стала хорониться , а смело вышла навстречу своей судьбе.
-Зачем же ты так поступила? - спросила мама. – Нехорошо обманывать взрослых и без спросу уходить домой.
- А мне не верили и незаслуженно обвинили в том, что я не совершала,- смело ответила Кикос и прямо посмотрела в поросячьи глазки фараонихи.
    Не выдержав взгляда, Марьванна опустила тяжелеющий взор. Маленький, но гордый человечек стоял напротив огромной ( в сравнении, конечно) глыбы человеческих костей, мяса и жира. Как Давид и Галиаф на поле брани в долине Дуба между Сокфоком и Азекой, по дороге к городу Шаарим ,что к юго-западу от Ершалаима. Один стоял на жесткой тверди правды в надежде на справедливость, а другой уже шатался от невероятного апперкота, нанесенного худосточной рукой в квадратную челюсть великана.
    Произошедший инцидент произвел небольшой резонанс в закисающем болотце дурдома «Солнышко». Нет, стены Иерихона не рухнули и не смыло новым Ноевом потопом  столь ненавистный детский сад.
  Разобравшись в происшедшем, в назидание потомкам, заведующая садом уволила фараониху.