Шкод

Живший через улицу напротив дед Савалей звал его Шкода. Мне было восемь лет, когда этот пес появился у него. Кто-то привез его с Севера уже взрослым, где-то трехлетним. Там успел походить в упряжке и набрал необходимую форму для представителя собачьей элиты. Был он крупной лайкой, типа маламута, черного окраса, белый клин на мощной груди, и белые же носочки на не менее мощных лапах.
Как принято повсеместно для дворовых охранных собак, был сразу посажен на цепь без права на какие-либо прогулки. При подходе посетителей к дому эта зверюга с рычанием и лаем, брызгая слюной и сверкая налитыми кровью глазами, бросалась на ограду и едва не валила ее. У всех сразу пропадало всякое желание к дальнейшему продвижению, останавливались и ждали выхода хозяина из дома.
На первый мой подход к забору Шкода отреагировал как было ему положено. Начавшиеся, было, «переговоры» прервал вышедший из дома дед Савалей, и вынудил меня спешно ретироваться.
Надо сказать, что этот дед был еще тем «подарком», под стать своей собаке: здоровый красномордый мужик примерно пятидесяти лет, одним тяжелым взглядом тормозящий любого оппонента. Поэтому я сделал соответствующие выводы, и предпочел общаться со Шкодом в отсутствии деда.
Сначала мы разговаривали через щель в заборе. Потом я садился верхом на забор. И закончилось все вскоре объятиями возле будки разомлевшего от ласки и внимания зверя.
По детской наивности мои отношения с псом я считал тайными, ведь я совсем не хотел «подставлять» своего лохматого другана под гнев его хозяина. Но такую тайну сохранить невозможно: мое проникновение на чужую частную собственность с покушением на нее же видели и соседи, и жена деда Савалея. Она почти всегда была дома, и, конечно, многое видела в окно.
И вот однажды возле нас, обнимающихся, внезапно появился дед. До сих пор не могу понять, как ему удалось это сделать, ведь его засаду и собака не услышала. От страха за нас обоих я впал в ступор, поднявшись только на ноги. Дед в тягостном для меня молчании прошел к стене сарая, снял веревку.
У меня в мыслях стали мелькать разные нехорошие варианты ее использования. Но реальность оказалась фантастикой! Один конец веревки дед повязал на шею собаки, сняв ошейник, второй сунул мне в руку и подтолкнул легонько к выходу со двора. Неописуемо счастливыми мы перешли улицу и оказались в нашем дворе, где Шкод обрел себе новый дом и нового хозяина.
Конечно, моими усилиями его последующая жизнь осталась такой же счастливой. Да, как положено он сидел днем на цепи, но по вечерам я отпускал его гулять. Первые прогулки он совершал самостоятельно в неведомой мне дали, потом, привыкнув к свободе, уже не отдалялся от дома, и предпочитал возиться со мной.
Особенно зимой было здорово кувыркаться с ним в сугробах, или (вспомнив его прошлые навыки) лететь на привязи за ним вдоль улицы на коньках.
Летом мы ходили на речку купаться, часто в компании пацанов. Он плавал со мной на бом (связанные между собой бревна, направляющие сплавляемый по реке лес к лесозаводу), и бегал по нему, и прыгал с него, как мы, пацаны. Только позже я осознал, какое опасное для собаки может быть перемещение по мокрым бревнам. Но, нам повезло, травм у Шкода не случилось.
Были и другие детские глупости. Например, травля других собак. Утешает, что Шкод, делая это с огромным удовольствием, и, видимо, в силу своего явного превосходства, не рвал противников до крови.
Когда мне было одиннадцать лет территориальная гегемония Шкода была нарушена. У соседки Дуськи, одинокой старой девы, незаметно подрос кобелек по кличке Борзый. Лопоухий дворянин с телом дога и огромной башкой ротвейлера в какой-то момент отказался подчиняться лидеру. Оправдал свою кличку.
Поначалу Шкоду удавалось доказать свой приоритет. Оппонент изгонялся в свой двор. В течение последующих нескольких лет всякая их встреча начиналась дракой, и заканчивалась, когда мне удавалось втиснуться между бойцами.
Молодой пес в этих стычках набирался боевого опыта и, вскоре, ничем уже не уступал стареющему вождю. После очередной драки Шкод лишился клыка. И разборок больше не было.
При дальнейших встречах Шкод лишь рычанием выражал свое отношение к молодому выскочке, а Борзый улыбался, отдавая дань уважения ветерану.
Была еще одна характерная черта у Шкода: он любил иногда выть по ночам на луну, не давая спать округе. Приходилось выходить из дома и составлять ему компанию, чтобы успокоить. Просто пойти погулять в ночи его не всегда устраивало: нужно было сидеть рядом, обнимать, гладить, беседовать.
В 16 лет я уехал на учебу в другой город, чем омрачил последние годы жизни своего друга. Но каждый приезд на каникулы, начинался с моего свиста на подходе к дому и ответными завываниями Шкода.
Умер он без меня. Лишь читая письмо матери об этой утрате, я осознал, что мы с ним не были ровесниками. И только неодолимые обстоятельства и моя легкомысленность не позволили мне быть с ним рядом в финале его жизни.