Фантомная боль от ноги, которую ампутировали, но з

Я слышу шаги в коридоре, но шаг — не мой.
Он хромает на левую, там, где пусто.
Я считаю дыхание — вдох и потом простой
выдох, похожий на ржавую, старую грусть.
Сестра принесла укол. Я не чувствую игл.
Моё тело — колода, в которой отсутствует карта.
Она смотрит на вену, где кто-то когда-то жил,
и вздыхает. Я тоже вздыхаю. В палате — фальстарт:
кто-то плачет, но сразу стихает. Потом тишина —
как бетон, что залили в форму, забыв про арматуру.
Я лежу и считаю минуты. Их ровно одна,
та, что длится уже который год. Моя фактура —
не кожа, а старая карта, где вместо дорог —
гнойные свищи, а вместо континентов — шрамы.
Я — тот, кто в палате уже не "Я", а "Прогноз".
Медицина бессильна. И даже некрологи — самые
умные — не поймут, как это: дышать, но не быть.
Я вдыхаю, и лёгкие свистят, как дырявая флейта.
За окном — фонари. Они учат свет не любить.
Я учусь. И, кажется, скоро сдам на отлично. Света
не будет. И ночник не спасёт. И рассвет —
это просто ошибка в расчётах ночной смены.
Я перевожу часы. Их механизма нет,
но стрелки всё равно идут. По инерции. Между
мной и стеной — не зазор, а пропасть, где спит
тот, кого я убил, когда бросил курить. Или пить.
Я не помню. Здесь всё перемешалось, как снег
в апреле, когда он противен и грязен, как быт.
Я откидываю одеяло. Под ним — не ноги, не торс,
а инвентаризация потерь: три ребра, пол-печени,
память о том, как любить, и ещё кое-что (сбрось
со счетов — это лишнее). Медсестра — человечек
из ваты и синьки. Она улыбается, верит, что я
выживу. Я не разубеждаю. Зачем? Всё равно
через месяц — другая смена. Другая сестра. Другая
тоска, что течёт по трубам, как густое зерно
из неё же — из пустоты. Я закрыл окошко.
За окном — декада, но, кажется, март. Всё равно.
Ночник заморгал и погас. И не надо ни крошки
надежды. Я тёмен — как это окно.