Стадо и Поэт. Размышление

Стадо существует, его разум - во многом коллективный.

Но поэт ведь должен быть относительно свободным от стада?

Иначе его поэзия будет просто обычным социальным шумом, неотличимым от остального гула...

Чем поэзия отличается от крика, лозунга и колыбельной для толпы?

Поэт - это тот, кто слышит гул стада изнутри, но не сливается с ним.

Он переводит этот гул в слова, в ритм, в образ, который стадо не смогло бы породить само.

Если поэт бежит вместе со всеми - он не слышиит ничего, кроме топота.

Почему ему необходима эта относительная свобода?

У стада есть свой язык - привычная речь, лозунги, общие места, эмоциональные штампы: «великий народ», «светлое будущее», «они нас не любят».

Этот язык эффективен для действия, но... мёртв для искусства?

Поэт словно живёт между: он знает язык стада, но говорит на другом.

Если это исчезает - исчезает и поэзия.

Остаётся рифмованная агитка, реклама.

Но стадо всегда требует понятной ему системы, иерархии: свой/чужой, хороший/плохой.

А поэзия... многозначна.

В хорошем стихотворении нет одной правды.

Там враг может быть прав, а герой - смешон.

Там национальность тает, а экономический кризис превращается в метафору бесконечного дождя.

А стадо этого не выносит.

Поэтому поэт, который пишет честно, будет для стада «подозрительным», «непонятным», «недостаточно нашим».

Инструмент поэта здесь - не присоединение к толпе, а отстранение.

Для того, чтобы сделать знакомое странным.

Увидеть обыденное - как в первый раз.

Стадо же делает прямо противоположное: любое странное явление оно превращает в знакомое, опасное в усвоенное.

Поэт умножает смыслы, стадо - сводит их к одной плоской эмоции.

Это разные траектории...

Что значит быть «относительно свободным»?

Абсолютная свобода от стада... это язык ангелов или шизофреников.

Поэт же нуждается в стаде как в материале:

- он слышит его боль, но не кричит вместе с ним;
- он видит его радость, но не пляшет в общем хороводе;
- он знает его страхи, но не замирает от ужаса вместе со всеми.

Он - тот, кто останавливается на бегу, чтобы спросить:
«Куда мы бежим? И зачем? Почему у бегущих такое выражение лиц?»

Без стада - не из чего вырезать образ.

Когда слышны стихи, где «мы победим», «они предатели», «наша земля свята» -  это может быть шум.

Даже если написано рифмами.

А поэзия начинается в тот момент, когда автор перестаёт быть «мы» и становится «я», которое смотрит на «мы» со стороны - с ужасом, с нежностью, с иронией, но не из полного растворения.

Опасный обман для поэта.

Стадо очень любит присваивать поэтов, когда им это выгодно.

«Наш великий национальный поэт» - это почти приговор.
Потому что «великий национальный» должен писать то, что стадо сочтёт «национальным».

Если он пишет о том, что враг - тоже человек, стадо кричит: «Предатель!»

Почти всех великих поэтов при жизни не понимали, гнобили, высылали, сводили с ума.

Их поэзия была слишком живой, чтобы влезть в рамки стадных ценностей.

Только после смерти, когда стихи перестают угрожать, стадо признаёт их «своими».

Но поэту от этого уже всё равно: он там, где нет ни национальностей, ни экономики, ни иерархий.

........

Это субъективное размышление о поэзии и стадном инстинкте