Шорох в пустоте

За шторой кто-то шевелится, но шторы в этой комнате нет.
Я слышу голоса из крана, хотя вода отключена сто лет.
Соседи сверху ходят по потолку — кверху ногами,
А я считаю пульс, но пальцы находят лишь вены под ногтями.
Телевизор показывает снег — тот самый, что идёт внутри.
Диктор улыбается, но у него вместо глаз — фонари.
Я помню, как родился: в родзале играли на трубах,
Но вместо «Спасите!» я выдохнул «Где здесь кубы?»
Мои мысли — это гости, что забыли разуться и спят в прихожей.
Я пытаюсь их выгнать, но они похожи на меня — той же рожей.
Мы сидим в кружок и пьём чай из разбитой кружки,
Обсуждая, чья очередь завтра сходить с ума по науке.
Город снаружи — это просто проекция моей палаты:
Те же решётки на окнах, те же лица, что вечно поддаты.
Только там, за стенами, никто не знает, что главный врач — это я,
Что я сам себе выписал жизнь, как рецепт бытия.
Сегодня ночью я нашёл в холодильнике Бога —
Он кушал просроченный йогурт и прятал лицо за порогом.
Я спросил: «Ты зачем это всё?» Он ответил: «Не знаю. Тупею.
Я вообще-то умер вчера, но продолжил работать в музее».
Утром я выглянул в форточку — там небо жевало забор.
Дворник мёл мою тень и складывал в чёрный мешок на прокорм.
Я крикнул: «Верни!» Он ответил: «Она уже в утилизации.
Напиши заявление — если есть ещё тени в запасе, в резерве нации».
Теперь я пишу это всё, чтоб запомнить, кем был я вчера.
Но бумага под пальцами тает — на ней только сажа и дыра.
И последняя мысль — не моя, а чужая, как вещь из химчистки:
«Если Бога нет, то зачем тогда все эти записки?»