Повествование о пользе немых вещей

Не сотвори себе кумира из серого дня,
но приглядись: вон там, где труба течет,
свет фар автомобильных, ныряя, сечет
потолок наискось. Как острая грань огня,
он вползает в комнату, где тишина — на века,
где чаинки на дне остывают, сбившись в стайки.
Чудо не в том, чтобы ждать у моря носка
или искать Христа в обгоревшей байке.
Чудо — вот здесь: в известковой трещине-змее,
что ползет от люстры к углу, к плинтусу, к дверце.
В ней, как в строчке, застрявшей в чужом письме,
больше пророчеств, чем в любом иноверце.
Вслушайся в шум водопроводных жил:
это не просто вода, это кровь квартала,
это всемирный поток, что всегда служил
тем, кто у раковины жизнь коротал.
И старая чашка, где скол на ободке —
как зарубка на память о чьем-то гневе
или о том, как ложка звенела в руке,
отмеряя сахар желтой, как воск, корке.
В ее трещине, в синей теневой полосе,
поселился уют, что прочней, чем вера
в перемены, в любовь, в чудеса на шоссе,
в благодать от распахнутого портьера.
Не надо ехать за тридевять земель,
чтобы увидеть, как, в сущности, мир огромен
в этой пылинке, пляшущей, словно шмель,
в косом луче, что иконой висит на стене.
Вот она, магия: лампочка в коридоре,
что мигает, как вечный двигатель бытия.
В ней — вся наша жизнь, от «не жди» до «горе»,
от «забыл» до «здравствуй, это же я».
Слушай, как дребезжит подоконник от трамвая,
как в ответ дребезжит посуда навеки немых
полок. Это симфония, грубая и прямая,
без дураков, без фальшивых нот и седьмых.
Небеса не вверху, небеса — в кипятке,
заваренном наспех в этой самой разбитой чашке.
И Херувим с абажуром — в одном углу,
в содранных обоях, где проступают пятна,
как на древней фреске, стертой почти что дотла.
Там, где за стенкой — гул, словно море, но это — стиралка,
там, где на подоконнике — кактус в горшке-горбуне,
там и находится главная тайная свалка
всех чудес, что не снились волхвам и ихней родне.
В этой рутине, в прокисшей, как тесто, субботе,
в этом мусоропроводе, что давится тишиной,
мы находим не Бога, но сходство с Ним в повороте
головы, отраженной внезапно водой.
Ведь и Он, если был, то сидел на подобной кухне,
слушал шум бытия, заслоняясь рукой от ламп,
и жалел, что никто никогда не потухнет,
что у каждого есть свой персональный храм
из кастрюль, половиков, из продрогших батарей,
из газет, из обоев в цветочек, из тени на стенке.
И свидетельство тут — не страницы, а слепок с дверей,
с их облупившейся, как скула старика, краской.
Так живи и смотри: вот сочится вода из-под крана,
вот на стенке зайчонок от встречной машины дрожит.
Это не скука, малыш, это просто охрана,
это вечность дежурит, пока твое сердце стучит
в ритме падающих с этажерки вещей,
в ритме пыли, летящей по комнате параллельно.
И чем больше вокруг незаметных, обычных вещей,
тем твое бытие, извини, материальней.