Потеря

Мне кажется, я всё проебал — не как потерянный ключ, а как катастрофу, что случилась тихо, изнутри. В карманах — наброски планов, в подворотнях — эхолокация дней, и свет, который был картографом моих маршрутов, пересох где-то у губ.

Мне кажется, я всё проебал: комнату, где можно было спать без бдительности, будущее — хрупкий аквариум с наполовину сломанным фильтром, и голос, который мог бы вести меня — он оборвал свою нить в том месте, где я по-детски верил в очевидное.

Я брал в руки жизнь, как заострённый лист бумаги, и каждый раз пытался согнуть её по чертежу, которого не было. Теперь на чертеже — пятна от кофе, чернила в нерве пальцев и подпись, написанная дрожью: "нечаянное, окончательное".

Этот город — алгебра ошибок: дома как забытые задачи, уличные фонари — раздражённые запятые, не давшие перевода. Проезжие машины — велосипедист времени, не глядящий в зеркала, а я — легионер своих иллюзий, сбитый с курса, без штандарта.

Иногда мне кажется, что всё проебал из эстетических соображений: горечь невозврата превратилась в стиль, а пустота — в образ. Я деконструирую себя по буквам, как старинный текст, и нахожу там цитаты чужого отчаяния, аннотацию к забвению.

Мне кажется, что прошёл апокалипсис надежд, тихий и беззвучный, как снег, который пришёл ночью и вынес все следы. Остались только гербарии воспоминаний — сухие, но подробно подписанные: даты, места, лица, акты малой измены собственным замыслам.

Я вспоминаю моменты, где можно было повернуть иначе: как светофор на перекрёстке синих обещаний, как разговоры, отложенные на завтра, и завтра — вечно занят, как письмо, не отправленное, полежало и сгнило на столе.

Мне кажется, что я разменял счастье на мелочь: на мгновенья без риска, на комфорт, который оказался просто удобной клеткой. И в этой клетке звучит метафизическое эхо: "а кто ты, когда не играешь роль?", и ответ — обуглен, как старое письмо, и плохо читаем.

Но может быть, я только так учусь новому слову: "остаток". Остаток — не обязательно мусор; остаток — почва для проростков, место, где корни находят минералы в обломках, и из щели асфальта вырастает то, что не ожидали: многослойный, упорный зелёный.

Мне кажется, что всё проебал — и в этом есть точка зрения художника: он смотрит на пепел и вдруг видит картину. Пусть руки дрожат, пусть кисть не всегда попадает в тон, но из ошибок рождается стих, и из пепла — плоть нового дня.

Мне кажется, что всё проебал — и всё же слово "кажется" — это единственная дверца, оставшаяся приоткрытой. За ней может быть либо тьма, либо окно. Я не знаю точной географии — но знаю, как пахнет воздух, когда он меняется.

Если кто-то прочтёт эти строки, не торопитесь делать мораль. Я сам пока что вывешиваю вывеску: "временно закрыто". Но в подсобке лежат инструменты: старая надежда, несколько правд и одна слишком мягкая вера в то, что можно начать заново.

Пусть это будет признание, а не приговор: признание — это акт оголённости, и в нём есть свобода. Я отдам миру свои крошки и посмотрю, что из них сложится — может, пирог; может быть, крошка превратится в семя.

Мне кажется, я всё проебал — возможно, так и есть. Но кажется мне и другое: даже провал умеет быть материалом. В руинах можно строить маяк, и иногда маяк строят из того, что осталось. Пусть он будет кривым; пусть свет его далеко не идеален — но он уже не просто темнота: он обещание пути.

Где-то между концом и началом — скользкая трещина; туда может просочиться жизнь. Я ещё не выспался; я ещё не прочитал все купюры своих ошибок. И может быть однажды на той самой трещине прорастёт слово: "всё не зря". А пока я собираю крошки в ладони и учусь не бросать их в никуда.