Пророчества, в 7-и частях

1. Куда уходит детство

Нёбо окрасил закат
в цвет, до сих пор
никому не известный.
Страшно смотреть свысока
в челюсти бездны.
Сплин превращается в тильт
и недоверие к полой планете.
Утро в апреле смердит
лужами нефти.
Жаркая вышла дуэль
у безысходной бесцветности
с вязким пятном черноты –
Тициан, Рафаэль!

О, наивное детство,
священное детство!
Хрустальные замки, и
землетрясение – будто бы
твёрдая «восемь» по Рихтеру;
будто бы твёрдой рукою
направленный в сердце
спокойствия молот.

Что бы ответила бабушка,
как бы поёрничал дедушка,
если б ты задал вопрос
им о былом и грядущем –
не свойственный возрасту,
глупому и безрассудному?

В бане, в сенях, на чердаке,
в душных теплицах и
рядом с колодцем,
в скрытых за линзами
солнцезащитных очков
зелёных глазах –
много ли было ответов на
вопросы незаданные, на
витавшие в воздухе
неразрешённости?

***

«Некто» ушёл раньше всех:
ты его даже не помнишь;
знаешь о нём только то,
что рассказывали тебе
старшие – разное каждый,
но все ничего чересчур уж
плохого и жуткого, ведь
о покойных иначе никак.

Ты заглянул не за дверь –
то была трещина между мирами.
Тулу, Саратов и Тверь
ждёт вымиранье:
пламя, удар и озноб;
сколько ни дуйся,
кривляясь и чванясь,
ты – не потомственный сноб,
ты – самозванец;
только другие такие же
выскочки и самозванцы
будут намного, намного,
намного успешней тебя;

ты ещё этого знать не можешь,
грезишь ночами о силе и славе,
тянешься слепо к прекрасному,
знаешь и можешь всё больше –
и растёшь, и растёшь, и растёшь:
кто тебя остановит в этом?


2. Дефлорация (Знамя Победоносное)

Глупая ты голова –
что ты друзьям разболтала?
С плеч бы долой тебя –
было бы здорово;
ты бы полезней была
в роли снаряда спортивного:
пну – и катись во все стороны,
пну – и о прочем не думаю.

Утро в апреле смердит.
Ноздри от запаха щиплет.
Саня, Валера, Андрей,
Глеб да Игнат,
Инга, Полина да Аня –
здорово, что собрались мы здесь
эдакой дружной компанией;

здорово, что к неизвестному
все одинаково тянемся; что
убиваем и время, и нервные
клетки в мозгу бестолковом; что
делаем всё поэтапно, продуманно
и с уважением к таинству лжи.

Покажи! Покажи!

Я хочу это видеть,
а иначе опять
я закроюсь в обиде –
постарайся понять;
постарайся исполнить
все желанья из грёз –
мне уже и не вспомнить,
что сказал я всерьёз.

Мне назад не успеть,
я – идущий на смерть,
я тебя приветствую!
In hoc signo vinces!

***

Победоносное знамя любви
окропило кровью.

Мы просрочили выбор казни,
брезгуя при выборе;
захлебнулись в тупом оргазме
и из гнезда выпали;

завертелись в порочном круге,
выжгла любовь очи нам;
подними над водою руки –
это твоя вотчина.

Погибать от любви заманчиво,
и легко дураку объяснить,
отчего прерывается нить.
И ничто ничего не значило,
и никто не жалел ни о чём,
подпирая колонну плечом,

и никто не предвидел,
заранее не распознал,
и с места не сдвинулся –

все стояли столбами бетонными
вдоль дорог бриллиантовых,
а потом уже стало им
некуда двигаться.

В ночь одинокий бандит
метил уверенно.
Свора издала эдикт
неоспоримый.
Утро в апреле смердит
злобой да падалью.
Снова захлопнется дверь.
Мама задержится.
Чтобы свисали с ветвей
гроздьями гнева
Тула, Саратов и Тверь,
сушки да пряники.

***

Глупая ты голова,
Глупая, глупая ты голова –
что ж ты не плакала
в день, когда следовало;
что ж ты не плачешь теперь,
когда поздно уже –
но ведь плачут обычно и поздно;
что же ты пялишься
глаз нефтяными пятнами
в холод стены непрозрачной,
будто не видишь ни призраков,
ни окруживших кольцом тебя
слизней, чертей и блудниц;

будто из вод закипающих
алчущий зверь поднимается,
и на спине его, сидя по-женски,
в мир возвращается из
бездны багряной любовь,

чтобы распятой быть
раз в миллиардный,
и поднятой снова на знамя.


3. Отпевание неупокоенных

Я не видела в этих глазах
и намёка на тяжкое бремя,
что владеющий ими
был должен нести:

я не видела зла,
и не видела добрых
деяний, подсудных
одному только
Господу Богу;

я шла босиком
по стеклу сожалений,
горящим осколкам,
впивавшимся в ступни,
не знавшие раньше
ни пыли, ни дёрна;

я стояла на голой опушке
когда-то могучего леса,
дрожала в исподнем:
росой покрывались
мурашки на коже моей
индевелой и бледной,
мертвенно прозрачной;

и, когда раздвигая
костлявые ветви
деревьев столетних,
он вышел ко мне
в золотых одеяньях,
в ольховой короне,
в ореоле победы,
с мечом и щитом,
и сияющим взглядом,

я не видела в этих глазах
и намёка на тяжкое бремя:
на усталость, вину или гнев.

***

Водопады слёз
невыплаканных.
Облачение мглы.
В глухоте – ни сна, ни света:
только пение, и ливень
по стеклу стучит угрюмо.
Lacrimosa dies illa.

Водопады слёз
невыплаканных.
Неотступность иглы.
И в глазах мерцают звёзды,
и во мгле к тебе приходят
паралич и отрешенье.
Dona eis requiem.

Стань пеной морской,
утонувшей птицей,
на дно опустись
и заройся в ил:
я буду искать
не тебя саму,
а бескровную тень
на холодных камнях.

Скорбной процессией движется
всё королевское воинство:
ада и рая когортами
поле заполнено
до горизонта, но

ты их не видишь,
и я их не вижу.

***

Ангелы рухнули
в чернозём;
их создатель
забыл обо всём;
их ослепительные
белые крылья
стали метафорою
бессилья.

В отсутствии памятных дат
торжества не прекрасны.
Но голову выше, солдат:
у тебя есть приказы;
тебе не пристало жалеть
пострадавших от славы –
пускай опускается плеть
на убогих и слабых.

Не проси и не бойся,
и не верь никому,
ведь все они здесь, чтобы
сделать печаль твою только
острее, и горе твоё лишь
бездонней, и боль твою
невыносимой.

Те, кого ты позади оставил,
больше не в силах помочь тебе
преодолеть испытание это,
выйти сухим из воды,
начать всё сначала.

And Rauros,
golden Rauros falls
until the end of days.

И на ристалище
разных моралей
каждого судят
по прежним заслугам,

но не их,
и не её.


4. Колдуны лежат во прахе

Как ты остался
стоять на ногах?

Что ты делал всё это время,
старых догм ощутив старенье
и грозящую миру гибель?

Что ты видел и слышал в бездне?
Чьи вопил в исступленьи песни?
И кому отдавал себя?

Bewildered to march as a glory knight.

Фанатик, философ, агностик,
любитель поспорить о разном,
приверженец старых традиций,
буддист, атеист, сатанист,
сторонник теории заговора,
иконоборец,

загнанный в угол,
но не сдающийся
зверь-одиночка,
джентльмен и
интеллигент –

ты пытался быть всем,
и ни с чем оставался, но
что бы ты был за мужчина,
если б не стал даже пробовать, а?

Ни шагу назад, если ты – в углу;
откроешь глаза – упадёшь во мглу,

и звёзды на нёбе тебя не простят,
и чёрная пасть разверзнется.

***

Мы любили подумать
о сложных вещах,
занимаясь вещами простыми.
Мы читали Короля в Жёлтом,
говорили про Каркозу и Р'льех,
и пили на кухне водку.

О, макака господняя,
декадент одинокий! –
для тебя Преисподняя
раздвигает ноги,
и глядит Богоматерь
на тебя испуганно.

Ты идёшь по нелёгкой стезе,
глотая страхи.
Колдуны в твоём городе все
лежат во прахе.
Колдунам в этом городе впредь
путём обманным
не укрыться и не умереть,
не стать туманом:

всех колдунов отыщут,
всех колдунов сожгут.

А ты-то
какого исхода ждал,
born into ashes
to lose all the games
with a smiling face?

Сначала возможность –
потом предательство.

Сначала подъём, а
потом – падение.


5. Сверхмассивная Чёрная Дыра

Ты не слышишь меня?
Я давно уже здесь.

Я зову тебя
из Преисподней,
из черноты непроглядной,
из пожирающей время и свет
Сверхмассивной Чёрной Дыры.

Что стало с городом за окном?
Пепел из чёрного облака сыплется,
сукровица проступает на стенах,
стонут опоры и сваи под гнётом
рухнувших мечт и надежд.

Город становится облаком
газа инертного;
был он – и нет его.
Плачет отчаянно колокол:
плачет по-своему,
как тяжело ему

быть обвинителем города,
стать палачом его,
тлеть обречённого
в лапах могильного холода,
братства и равенства.
Город не справится,
город сожрёт себя сам.

Ты не слышишь меня?
Я давно уже здесь.

***

Целую я в ужасе тьмы
затухающей гладь,
которая свету виновница.
Под кожу касаньем зимы
проникает игла –
и холодно сразу становится,

и в ладони никто мне
не вложит клокочущий
пламень мудрости.

Все знамёна долой! –
ибо блудные дщери
не вернутся домой.
Обездоленный череп
на эмоции скуп –
и не больше, не меньше.
Но касается губ,
ото льда онемевших,
галаадский бальзам:
возвращение к тайнам,
недоступным глазам –
будто в шаре хрустальном
отражается взгляд
безвременности,

и никто от него не укроется
ни под простынью, ни за стеной.
Расщепляется материальное,
освобождая духу дорогу.
Тайное явным становится,

и уносит гнев река
в катакомбы Нефрен-Ка,

и сгущается мрак,
и звучат пророчества.

***

Если губы – то половые,
если дохнуть – то молодым.
И глаза поскорее б выел
сигаретный дым.

Если делаешь – то на совесть,
если начал – то заверши.
Но, друзей и семьи особясь,
не достичь вершин.

И когда рука стеклянная
вдребезги рассыпалась,
ты очутился снова где-то,
но не здесь.

Раз – любовь без глаз.
Два – любовь мертва.
Три – любовь, гори!

Куда теперь мы направляемся?
Куда направимся отсюда?

Through the valleys grey
and through the shapeless land,
through the deepest void
to blackened paradise –
ты там один,

и каждого судят
по прежним заслугам,
но не тебя.


6. Лицо Бога (Иди со мною через Ад)

Est modus in rebus –
и разгадка проста:

о Нём все пророки
свидетельствуют, что всякий
верующий в Него получит
прощение грехов
именем Его.

Но ты никогда не свидетельствовал,
и ты никогда не хотел прощения.

Если тот, кто пытается жить
без кинжала за пазухой,
получает кинжал под ребро –
ты не знаешь, как всё это
может быть связано с Богом,
и Богом одобрено в полном
глухом безучастии к миру,
и насколько слепы те пророки,
что славили имя Его, и
славят Его до сих пор.

О, пророки в грязи и крови!
Измождённые, тяжкою ношей
раздавленные, и не корысти
ради, а лишь укреплённые
верою в свет и тепло
слова отеческого –

я не оплакивал вас при жизни
и не оплакивал после смерти;
даже в посмертии ваше
служение высшей идее –
не больше, чем дым над водой,
и я верую – вы это знаете.

***

Моли о приходе Спасителя.
Молись, преклоняя колени,
о хлещущем, словно кнуты,
очищающем ливне; о море
кипящего пламени; или
о вихре, сметающем всё.

Ничто не проходит бесследно.
Ничто не сбывается даром.

Тому, кто ценою потерь
и огромных усилий
устраивал споры
горячие с Богом,
и – к чести твоей –
побеждал иногда;

тебе, проносящий
в зелёных глазах
столько боли, и страха,
и слёз, и отчаянья, но
самое большее –
злобы,

к тебе обращается ночь,
доселе не ставшая старой:
ты столько накапливал мощь –
и мощи не стало;
ты столько увидел чудес,
что всякую веру утратил,
и присно останешься здесь –
в больничной палате.
Бог умер – и всем наплевать;
но всё же ты видишь лицо его,
глядя на ту, что с тобою
прошла через Ад.

И E=mc 2, но
est Deus in nobis.


7. Творчество и чудотворство

И ночью с апреля на май
загорается небо.
Над лесом сгущается хмарь,
чтобы гроздьями гнева
над нами нависли опять
прегрешенья былого,
которые нам не понять;
чтобы первое слово
мечты неосознанной
в горле застряло,
и время по кругу пошло.

С восторгом целую я тьмы
полыхающей ткань,
исполненный знамя надежд нести;
судьба, что давали взаймы,
чересчур коротка
для благости и безмятежности;

поэтому будут сражения,
поэтому будут потери,
и, битва за битвой,
случатся десятки
проигранных войн.
Но разум живой
живым и останется.

Мы сделаем разум
оружьем победы.

***

Ведёт, изгибаясь, парабола
в туманное завтра.
Столетья назад нам пора было
набраться азарта.

Столетья назад мы разграбили
чужую нирвану.
Мы метили в annus mirabilis,
а вляпались в anus.

Осталось идти, не оглядываясь;
что можно исправить —
стараться исправить,
прощать и других,
и себя, и предвидеть –

чтоб каждая жизнь,
что не прожита,
и каждая смерть
неоплаканная
давали возможность
взглянуть по-другому
на всё, что мы делали,
всё, что не делали,
где спотыкались мы,
в чём были первыми,
лучшими, худшими,

что надо сделать нам,
чтоб стать сильней.
Ты можешь видеть
всё вокруг тебя:

в жужжаньи мух
гудят пророчества,
и в свисте пуль
звенят пророчества,
и в пеньи птиц
шипят пророчества,
и в крике младенца,
и в старческом хрипе,
в любовной интриге,
в угрозе расправой
и в эпитафии.

Всё, что ты делаешь;
всё, что имеешь ты;
всё, что ты знаешь –

а знаешь ты
едва ли много.

***

Рассвет рождается Вальпургиев –
и тени прячутся в оврагах;
ты видишь бедствие в испуге их,
я – вижу таинство и благо;

они – что отблески грядущего,
в рассветном тающие склепе;
ты наблюдаешь их — задумчива
в своём простом великолепьи,

набором букв неописуема.
Опять натянуты канаты,
как будто слишком часто всуе мы
упоминали, что не надо,

но не дошли от слов до травли мы –
я сжёг в себе иконоборца.
«Прощай, размах крыла расправленный,
полёта вольное упорство!»

И здравствуй, мир! – объятый пламенем
по плану тех, кто выбрал жизнь.
Какие б роли в этом плане нам
ни уготованы, держись! –

и больше я просить не стану
ни у Вселенной, ни от нас.

___________________________

06. 04. 2026 – 05. 05. 2026