Бабушке Кате

Посвящается Семёновой Екатерине Кузьминичне
Она родилась в станице Краматорская. Туда приехал инженер из Германии и под его началом строили доменную печь. И красавица Катя была одним из муравьишек на этой стройке. Там она познакомилась с инженером из Чехии. Он женился на ней и увез к себе. Но размеренная скучная жизнь, с подъемом в 5 утра, вечерним пивом и отбоем в 9 вечера оказалась не подходящей для хохотушки Кати и она сбежала от него в Ленинград, там подружилась с моёй бабушкой Кейлей и её семьёй мужем Степаном и сыновьями Сережей и Владиком. Война застала Катю работающей завхозом в детском саду. Она как коршун оберегала детские пайки и часто докармлилава совсем слабеньких из своего. К концу войны она была имела крайнюю степень истощения, и дистрофию сердечной мышцы. Когда была снята блокада Ленинграда, бабушка стала проситься из эвакуации обратно в Ленинград, заваливая завод письмами. Она вернулась в свою квартиру, в ней ничего не было. Соседи сожгли всё, чтобы хоть как-то согреться. Оосталась только металлическая кровать с панцирной сеткой и горсть довоенных фотографий в Она угасала. Прозрачная кожа.
Взгляд тёплый, как солнышка свет на закате.
Уже не встаёт. Съесть и каши не может.
Война-то окончена, что же ты, Катя?

Ты клятую всю на Лесном в Ленинграде
Была в детском садике любящей квочкой.
Спасала малюток, ослабших в блокаде.
Из пайки своей отдавая кусочки.

Разводят руками врачи – дистрофия.
И, кажется, пройден рубеж невозврата.
Потеряна вера, простите, София.
А может попробовать к гомеопату?

Он входит. Огромный. И крестится гирей.
Как папа на фронт – так она и стояла.
Поднять ее некому больше в
квартире.
- Пудовая! До;бро! Осталось их мало.

Ну, кто здесь разлёгся? Чего не встаёшь-то?
- Да, что-то силёнки покинули нынче.
- Тут семечек надо! И… водочки, вот что!
А ну-ка, малята, на рынок и шибче!

Метнулись на Ситный с запиской от мамы
Вернулись с кульком и стаканчиком водки.
Проворными были тогда пацанами:
Готовы на рынок гонять по три ходки.

А доктор: - Ты выпей, простят аллопаты,
И семечки ешь, рано в путь собираться...
Басил ей гигант с бородою-лопатой,
И снова за гирю, и вверх раз пятнадцать.

Потом много дней мы глядели на чудо:
Как Катины щечки горели румянцем.
Вот, рюмочку выпьет она из сосуда,
И видно, что жизнь к ней спешит возвращаться.

А семечки ели всей дружной семьёю:
Худющая мама, такие же дети,
И Катя-подруга, что стала родною,
Для мамы теперь самой близкой на свете…

посвящается Семёновой Екатерине Кузьминичне Врачи отмахнулись - не желец... 

Она угасала. Прозрачная кожа.
Взгляд тёплый, как солнышка свет на закате.
Уже не встаёт. Съесть и каши не может.
Война-то окончена, что же ты, Катя?

Ты клятую всю на Лесном в Ленинграде
Была в детском садике любящей квочкой.
Спасала малюток, ослабших в блокаде.
Из пайки своей отдавая кусочки.

Разводят руками врачи – дистрофия.
И, кажется, пройден рубеж невозврата.
Потеряна вера, простите, София.
А может попробовать к гомеопату?

Он входит. Огромный. И крестится гирей.
Как папа на фронт – так она и стояла.
Поднять ее некому больше в
квартире.
- Пудовая! До;бро! Осталось их мало.

Ну, кто здесь разлёгся? Чего не встаёшь-то?
- Да, что-то силёнки покинули нынче.
- Тут семечек надо! И… водочки, вот что!
А ну-ка, малята, на рынок и шибче!

Метнулись на Ситный с запиской от мамы
Вернулись с кульком и стаканчиком водки.
Проворными были тогда пацанами:
Готовы на рынок гонять по три ходки.

А доктор: - Ты выпей, простят аллопаты,
И семечки ешь, рано в путь собираться...
Басил ей гигант с бородою-лопатой,
И снова за гирю, и вверх раз пятнадцать.

Потом много дней мы глядели на чудо:
Как Катины щечки горели румянцем.
Вот, рюмочку выпьет она из сосуда,
И видно, что жизнь к ней спешит возвращаться.

А семечки ели всей дружной семьёю:
Худющая мама, такие же дети,
И Катя-подруга, что стала родною,
Для мамы теперь самой близкой на свете…

посвящается Семёновой Екатерине Кузьминичне