Северная дверь

Фелициан Ауэр работал у мастера, ремонтировавшего книги: подрезал листы, варил клей, гладил кожу ладонью, пока она не делалась покорной. Вечерами он учился медицине, а между учебниками хранил письма к Кларе Б., жене своего товарища Юлиана. Писем он не отправлял. Они лежали в жестяной коробке из-под леденцов, пропитанные запахом лакрицы и чернил; оттого каждое признание имело вкус аптечного сиропа, приготовленного для неизлечимого недуга.
Однажды в дождливый четверг к мастеру пришёл посыльный от барона Оленского, старика, о котором говорили, что он в молодости плавал к северным островам и вернулся оттуда с лицом человека, видевшего солнце с изнанки. Барон умирал и желал починить переплёт небольшой книги без названия. Фелициана отправили в дом возле базарной площади.
Старик лежал в комнате, где пахло камфарой. На столике возле кровати стоял стакан с водой, в котором плавали лепестки гвоздики. Барон долго смотрел на юношу, потом сказал.
— Эту вещь нельзя отдавать наборщику. И нельзя сжечь в печи. Пусть она либо спит, либо проснётся в одной душе. Большего ей не позволено.
Он дал Фелициану свёрток. Кожа на книге была синеватая, с пятнами соли; застёжки зеленели, как монеты, вынутые из земли. На первой странице неровной рукой было написано: «О северной двери, которую человек принимает за стену».
Фелициан взял книгу для починки, но ночью, уступив тому бесстыдному любопытству, которое притворяется служебным долгом, раскрыл её. Почерк оказался ровным, почти красивым. Автор рассуждал не о грехе последнего поступка и не о праве усталого сердца отказаться от боли. Он начинал издалека: с птицы, которая, по древнему поверью, кормит птенцов собственной грудью; с пчёл, умирающих за порядок в улье; с ослеплённого силача, обнявшего каменные опоры праздничного дома; с моряков, бросавших за борт единственную бочку с пресной водой, чтобы корабль не лег набок во время бури. Но все эти образы были только ступенями к более странной мысли: мир создан не для жизни, а для одного добровольного выдоха, столь полного, что после него звёзды продолжают дрожать, как струны.
Фелициан читал до рассвета. Дождь стучал по желобам; за стеной храпел мастер; на дворе торговка мыла корзины, и мокрая лоза пахла болотом. Юноша чувствовал, как книга кладёт ему на сердце тяжёлую ладонь. Если высшее существо могло выбрать собственный конец, чтобы всё началось, значит, всякая любовь — только малое подражание этому страшному искусству: дать другому быть, отступив от себя.
Клара пришла в мастерскую за молитвенником через два дня. На ней было серое платье с узким воротом; влажные волосы темнели у висков, и от перчаток пахло фиалками. Она улыбнулась Фелициану мягко, почти по-сестрински, и в этой мягкости он услышал приговор более строгий, чем гнев. Пока мастер искал её молитвенник, Клара спросила, не болен ли он. Он ответил, что читал слишком долго.
— Надо беречь глаза, — сказала она. — Всё, что написано, подождёт.
Он хотел сказать: не всё. Некоторые строки ждут нас раньше рождения и узнают по руке, когда мы их касаемся. Но промолчал. Клара ушла, оставив в воздухе едва различимый аромат дождя и цветов. Фелициан вернулся к верстаку и вдруг понял, что любит не её, а невозможность владеть ею; не лицо, а расстояние, которое делало лицо светлым. Эта догадка унизила его, потому что была правдивее страсти.
В университете был старый преподаватель, грек из Смирны, Сотирис Малех. Он носил поношенный пиджак, ел лимоны без сахара и говорил студентам, что душа человека похожа на лестницу, которая обижается, когда её принимают за комнату. К нему Фелициан принёс книгу, не называя барона.
Сотирис слушал долго. За окном во дворе мальчики гоняли обруч, и железный круг звенел о камни.
— Ты хочешь узнать, может ли добровольная смерть быть чистой? — спросил старик.
— Я хочу узнать, почему мысль об этом иногда кажется прекрасной.
Сотирис скривился, будто надкусил слишком зелёный плод.
— Прекрасным нам кажется то, что обещает форму нашей боли. Юноша, влюблённый в недосягаемую женщину, хочет, чтобы его мука стала законной, чтобы мир подписал её своим большим именем. Это не всегда трусость и не всегда величие. Иногда это просто театральность сердца.
— А если сердце ищет не сцены, а выхода?
— Выход есть у всякой комнаты, — сказал Сотирис. — Но не всякая дверь ведёт наружу. Некоторые возвращают к тому же столу, за которым ты не допил воду.
Фелициан ушёл раздражённый. Старик умел снимать с высоких слов позолоту; после него они выглядели деревянными, грубыми, но зато их можно было брать в руки. На набережной пахло жареными каштанами. Уличный певец выводил романс о королевиче, который бросил корону ради девушки из виноградника; пьяный солдат плакал рядом с ним, положив голову на бочонок сельди. Всё казалось Фелициану насмешкой: и любовь, и песня, и дым из трактиров, и собственные письма, где каждое слово выпрямлялось, словно перед казнью.
В ту же ночь барон умер. Его сын, Роман Оленский, явился в мастерскую с двумя чиновниками и потребовал рукопись. Лицо у него было мясистое, губы — влажные, как у человека, привыкшего пробовать вино прежде гостей. Он сказал, что книга принадлежит семье; чиновники сказали, что подобные сочинения следует изучить в духовном управлении; мастер, побледнев, посмотрел на Фелициана.
Юноша соврал, что книга ещё у барона. Это была неуклюжая ложь, но в ту минуту она показалась ему единственным способом выиграть несколько дней у мира, который всегда спешит либо размножить опасную мысль, либо стереть её.
Он спрятал свёрток под жилетом и пошёл к Юлиану. Тот жил с Кларой возле аптекарского сада. В окнах их квартиры горел тёплый свет; за занавесками мелькнула рука женщины, ставившей чашку на стол. Фелициан не поднялся. Он простоял у ворот, слушая, как на мокрых листьях собираются капли, и в нём медленно гасло желание устроить из своей любви торжественное бедствие. Клара не была алтарём для его страданий. Она была женщиной, которой завтра надо покупать хлеб, чинить чулок, выбирать яблоки без червоточин, смеяться над плохой шуткой мужа. Его боль не давала ему прав на её судьбу.
Тогда он понял, что книга ошибалась и не ошибалась одновременно. Мир не был создан ради смерти; но смерть, вошедшая в мир добровольно и с любовью, могла обнажить его устройство, как внезапный ветер показывает природу огня. Вся беда начиналась там, где человек путал жертву с доказательством собственной исключительности. Божество, если оно и распалось когда-то на дыхание трав, зверей и людей, не просило у каждой частицы повторять его жест. Оно, быть может, просило обратного: выдержать разделённость, не выдавая её за приговор.
Фелициан вернулся в мастерскую перед рассветом. Он разрезал сгнившие нити, снял кожу, расправил листы. Потом взял десятки дешёвых книжек, принесённых горожанами: псалтырь вдовы, поваренную книгу трактирщика, учебник геометрии, сборник романсов, детскую азбуку. В корешок каждой он вложил по узкой полоске из рукописи — не целую мысль, а обрывок фразы, достаточно живой, чтобы однажды зашевелиться под пальцем неизвестного читателя. Это не было ни печатью, ни огнём. Это было рассеянием.
К полудню пришли чиновники. Они нашли только голые дощечки переплёта и синеватую кожу. Мастер перекрестился, Роман Оленский кричал, один чиновник грозил судом. Фелициан стоял спокойно; впервые за много недель его тело не казалось ему чужим инструментом.
Вечером он вынул из жестяной коробки письма к Кларе. Не сжёг их. Он перечитал одно, другое, третье; в каждом юноша, которого он узнавал с трудом, требовал у мира величавой развязки. Фелициан сложил письма в пакет и отнёс Юлиану, сказав лишь:
— Это мои ошибки. Храни, пока не надоест. Лучше тебе знать обо мне больше, чем мне самому прятаться за красивыми словами.
Юлиан долго молчал. Потом обнял его неловко, по-мужски, с досадой и жалостью. Клара из соседней комнаты спросила, кто пришёл. Фелициан ответил не ей, а себе: никто особенный.
Много лет спустя в городе рассказывали о книгах, которые иногда говорили с читателем чужим языком. В детской азбуке между буквами «Д» и «Е» кто-то находил строчку о двери, принятой за стену. В поваренной книге, рядом с рецептом сливового пирога, появлялась фраза о любви, которая отступает, чтобы не стать насилием. В сборнике романсов певица обнаружила слова о сильном человеке, способном не обрушить дом. Эти находки не делали людей мудрее. Но иногда они мешали им произнести самую громкую фразу о своей печали.
Фелициан состарился в той же мастерской. По утрам он по-прежнему варил клей, ругался на сырость, кормил воробьёв крошками и щурился от солнечного света. На стене над его верстаком висела старая застёжка, зелёная, как монета из земли. Когда ученики спрашивали, от какой она книги, он отвечал:
— От той, что не захотела быть книгой.
И больше ничего не прибавлял.