Где я? Где ты?

Я шёл сквозь вечер, словно сквозь архив,
где лампы пыль читают по страницам,
и город, от бессонницы охрип,
листал витрины чуждыми ресницами.

В окне трамвая плыл чужой уют:
чужие кухни, чайники, гардины.
Мне чудилось — тебя там берегут
невидимые, правильные силы.

Наверно, ты смеёшься без причин,
не путая дыхание со страхом;
и чей-то голос, мягок и учтив,
кладёт ладонь на плечи вместо праха.

Наверно, там не помнят про дожди,
что били нас по нервам и карнизам;
там будни не скрипят, как сторожи,
и ночь не проверяет телевизор.

Я выдумал: ты спишь среди тепла,
где утро гладит волосы спокойно,
где жизнь тебя от боли отвела
и вычеркнула прошлое достойно.

Я видел: ты выходишь налегке,
ключи звенят, как маленькие птицы,
и кто-то ждёт с улыбкой вдалеке —
ему не надо заново учиться.

…А в это время в зеркале метро
другая тень искала оправданья,
и думала: ему теперь легко,
и он живёт без моего дыханья.

Ей виделось: я стал совсем иным —
уверенным, прямым, неуязвимым;
что больше не срываюсь в чёрный дым
и больше не зову её по имени.

Мы строили друг другу этажи
из выдумок, удобных и красивых;
как будто два раздельные чертежа
одной ошибки, сделанной навылет.

И каждый вечер, выключая свет,
мы отпускали призраков навстречу,
где нас счастливей не было и нет —
зато казалось: так намного легче.

Город молчал. Сквозняк листал дворы.
Никто не знал, где правда, где подмена.
Мы жили по разные миры,
считая одиночество обменом.

Я шёл домой, как в пустоту конверт,
где адрес стёрся пальцами случайно;
и понял вдруг: спасительных версий нет —
мы оба были выдуманы нами.

Но поздно. Ночь захлопнула проём,
и свет в подъезде умер без участья.
Ты думала: что я больше не влюблён.
А я думал — у тебя другое счастье.

И стало тихо — так, как после льда,
когда вода не помнит отраженья.
Мы разошлись, не встретившись тогда,
лишь потому, что верили в спасенье.