Дед

Я рос среди заборов, где закат, как ржавый серп,
С неба резал день усталый, клал на струны как куплет.
Там дорога, как вопрос, всё петляла в чёрный лес,
Где почти любой ответ пахнул страшным словом "бес".
Я однажды влез в июль, как в чужой большой пиджак,
А под сердцем шевелился нервный маленький дурак.
Мир дразнился как мальчишка грязью жестяных корыт,
И казалось: каждый встречный либо враг, либо убит.
Я спросил у деда ночью, где у страха кран и болт,
Как не стать пустой бутылкой, если жизнь идёт враздолб.
Он курил, как будто тучу привязал себе ко рту,
И сказал, сплюнув в бессмертье, эту мудрость в тишину:

Если мир глядит волчарой -
Не показывай клыки.
Пусть он думает: ты старый
Гвоздь, забытый у реки.
Если тьма полезет в душу,
Словно пьяный почтальон,
Сядь спокойно и послушай -
То не рёв у страха - вой!

А потом пришла пора и любовь, как трактор в сад
Зарулила, переехав мои яблони подряд.
Я стоял, как телеграфный столб среди чужих молитв,
С проводами вместо нервов, с сердцем, полным острых бритв.
Убежала она бойко, будто мел стряхнув с руки,
Ну а я, в тоску одетый, будто в рваные носки,
Опустел - стал из железа сердца и души мой храм,
Там, где даже эхо, не звучит по вечерам.
Я приехал к деду утром - весь из трещин, весь помят:
Я надеялся на мудрость, что старики в себе хранят.
Но он щурился на солнце, будто знал его порок,
И швырнул мне прямо в морду удивительный урок:

Если сердце стало пеплом -
Не лепи из пепла снов.
Пепел - это тоже пепел:
Он исчезнет как фантом.
Если боль грызёт, как крыса
Половицу у окна,
Значит, в доме есть всё ж смысл -
Раз пришла жевать она.

А под старость дед затих, будто колокол умолк,
Будто слушал, как под полом время ходит босиком.
Люд шептался: “Эх, уходит. В нём же мудрости амбар,
Как бы мудрость эту всё же вытащить наружу нам?"
Мы собрались у кровати: тётки, дядьки, я, сосед,
Каждый ждал, что он откроет сокровенный свой секрет:
Как с ума он не сорвался в этом мире дураков,
И зачем Господь придумал столько лишних пустяков.
Дед лежал сухой, как ветка, но в глазах трещал огонь,
Будто он уже увидел мир какой-то уж иной.
Я нагнулся ближе к хрипу, словно к проруби зимой,
И спросил: “Скажи нам, деда, что нам делать с этой тьмой?”
Он взглянул на нас с усмешкой - так глядят на полный бред,
Как когда ты тащишь целый на плече велосипед.
И сказал свой главный принцип, свой последний манифест,
После этих слов и небо стало чуть честней окрест:

Если мухи нападут,
Не сдавайся - не беги:
Ты скажи им, что ты - друг!
И задорно подмигни.
Ну а если эти мухи,
Если мухи не поверят -
Соберись, внучок, ты с духом -
Хлопни по башке им дверью!

Если мухи нападут,
Не сдавайся - не беги:
Ты скажи им, что ты - друг!
И задорно подмигни.
Ну а если эти мухи,
Если мухи не поверят -
Соберись, внучок, ты с духом -
Хлопни по башке им дверью!

С той поры я понял точно, сквозь гнильцу и сквозь бурьян:
Мир не просит быть приличным, мир и сам немного пьян.
И вся мудрость, может, в том, чтоб, не рядясь как будто торт,
Знать, когда вести беседу, а когда - захлопнуть рот!
Дед ушёл, как из сарая пропадает инвентарь,
Не прощаясь с этим миром и не суетясь за зря.
Но во мне живёт, как семя, прорастает что в земле,
Тот последний совет деда - этот хриплый сельский дзен:

Если мухи нападут,
Не сдавайся - не беги:
Ты скажи им, что ты - друг!
И задорно подмигни.
Ну а если эти мухи,
Если мухи не поверят -
Соберись, внучок, ты с духом -
Хлопни по башке им дверью!