Дневник Авигель. 18. 5 мая - Bevrijdingsdag

Дневник Авигель, день 18
14.02.2018
Буду честен со своими читателями. Этот текст корректирован ИИ,ранее опубликованый. Сравнение - любопытно.

С Б-жей помощью, провели дома ещё один день. Ничего примечательного: лишь домашние дела и забота о ребёнке. Самое главное, что день мирный.

Да, дорогая.
Слава Богу, у нас было много таких мирных дней. Теперь я живу ими один. Домашние дела, трое детей — тоже один. Дни по-прежнему почти все мирные. Только тебя нет.
Ты умерла.
Я долго мучил себя, как ты и хотела: разбирал свой характер, свои ошибки, молился, чтобы понять — где та женщина, которая писала мне такие тёплые, искренние письма. Молитвы были услышаны. Ответ пришёл в лице незнакомца по имени Андрей и в твоих собственных поступках.
Ты предала нас не из-за «голосов» и не из-за великой жажды свободы. Причина оказалась банальной и грязной — деньги и внимание. Ты использовала всё, чему я тебя научил, чтобы влезть в «Мужскую лигу» в качестве «медийного лица», собирать донаты и купаться в лайках. Ради этого стоило разрушить семью.
Ты всегда была патологически жадной. Ела лучшее втихую, объедала детей, крала у сына его сбережения («А зачем они ему?»), крала у меня. Я открыл тебе всё — пароли, счета, душу. Ты называла это «prive» и улыбалась за моей спиной, называя меня «лохом» и «оленем» своим новым друзьям-маргиналам.
Я был верен. Верен тебе, детям, слову, данному под хупой. А ты променяла это на эфемерные донаты и роль «кукушки» на экране.
Но самое страшное — не то, что ты сделала с нами. Самое страшное — что ты сделала с собой.
А чтобы ты не думала, что это просто моя злоба, расскажу тебе историю, которую я слышал ещё в Ленинграде и лично и очень хорошо знал её участников.

Гриша Фельдман
У меня в ленинградской синагоге был приятель — Гриша Фельдман. Умный, живой, красивый мужчина. Закончил медицинский, стал хирургом, но быстро понял, что в девяностые и нулевые гораздо большие деньги лежат не в операционной, а на строительных тендерах. Гриша перестроился и пошёл в бизнес. Получалось у него блестяще.
Он женился по всем правилам — религиозным браком, хупой — на Юле, дочери коэна. Давид Абрамович Коган, старый прихожанин, держал на синагогальном дворе маленькую кошерную лавку. У Юли и Гриши родилось трое детей. Семья была видная, крепкая, показательная для всей общины.
Но Гриша был слишком хорош собой, слишком успешен и слишком богат. А такие мужчины — лакомая добыча.
Появилась Анна. Еврейка, уже немолодая, увядающая, с хищным терпением. Она выбрала оружие, которое трудно опровергнуть в религиозной среде — праведность. Ходила в длинных юбках, говорила о Торе, цдаке, соблюдении заповедей. Ненавязчиво подчёркивала разницу между собой и «недостаточно кошерной» Юлей. С раввиншей Сарой они пили красное вино и обсуждали духовные вопросы. Анна умела улыбаться именно тогда, когда нужно, и молчать, когда выгодно.
И у неё получилось.
Юля не хотела развода. Трое маленьких детей, общий дом, хупа, клятвы перед Небесами — всё это для неё было не пустым звуком. Но Гриша уже горел. Раввинский суд под нажимом и щедрой «цдакой» нашёл предлог: «Юля недостаточно соблюдающая». Выдали гет.
А потом была Ханука.
Роскошный полноприводный Volvo XC90 мчался по вечернему, залитому огнями Санкт-Петербургу. Гриша за рулём. Рядом — беременная Анна, сияющая: скоро у неё будет свой сын. На заднем сиденье — трое детей от Юли. Все возвращались с лыжных каникул. Радостные. Сытые. Уверенные, что жизнь удалась.
Страшный удар. Искры. Темнота.
Гриша умер мгновенно. Его тело превратилось в окровавленное месиво под белой простынёй, которая быстро стала алой. Дети остались целы, но в шоке. Анну увезли в реанимацию с переломами и выкидышем.
Мальчика всё-таки спасли. Преждевременно родившегося, больного. Обрезали и назвали Гришей.
Он не ходил. Диагноз — ДЦП. Анна потратила огромную часть наследства, которое получила как «официальная жена», на бесконечные лечения. Годы мучений. Врачи сумели добиться только одного — чтобы ребёнок держал головку.
«Гриша держит головку! — радостно повторяла она окружающим. — Гриша держит головку!»
Маленький Гриша прожил почти пять лет.
Анна до сих пор ходит в ту же синагогу. Сидит за столом у раввинши, улыбается, делает пожертвования. Подруг у неё нет. А за спиной до сих пор шепчутся, суеверно и тихо:
— Вы знаете эту Анну Фельдман? Да-да, ту самую… Это всё потому, что она увела мужа у дочери коэна.