Глина, помнящая голоса

.




ГЛИНА, ПОМНЯЩАЯ ГОЛОСА:
поэзия христианских поэтов арабского мира



Прежде чем говорить о христианской поэзии в странах арабского мира – о строках, которые свидетельствуют о вере в границах исламской ортодоксии, и о невероятной форме стиха, когда два автора, дыша одним Словом, писали по семь строк, так что финал перекликался с началом, а центр – с самим собой, – необходимо очертить географический и исторический горизонт, внутри которого эта поэзия могла возникнуть, существовать и – после долгого забвения – быть восстановленной.

Сколько же арабских стран существует в мире сегодня? Двадцать две? Однако требуется существенная оговорка, поскольку понятие «арабская страна» может определяться членством в Лиге арабских государств (ЛАГ), объединяющей 22 государства, расположенных в Западной Азии, Северной и Восточной Африке, а может определяться лингвистическим критерием – большинство населения говорит на арабском языке как на родном. По первому, наиболее употребительному, членству в ЛАГ, арабский мир включает в себя Алжир, Бахрейн, Джибути, Египет, Иорданию, Ирак, Йемен, Катар, Коморские острова, Кувейт, Ливан, Ливию, Мавританию, Марокко, Объединённые Арабские Эмираты, Оман, Палестину, Саудовскую Аравию, Сомали, Судан, Сирию, Тунис. Территория, которую покрывает эта организация, превышает 13 миллионов квадратных километров – пространство, сравнимое с площадью всей Европы, но пустынное, а потому более располагающее к размышлению о вечном, чем к суетливому обустройству временного.

Если же от географии перейти к этнографии, к тому, какие народы и этнические группы населяли эту территорию в средние века и населяют её сегодня, то картина становится ещё более пёстрой и напоминающей «арабеску». Помимо арабов, которые составляют доминирующую группу, здесь веками соседствовали и продолжают соседствовать потомки древних египтян (копты), чья христианская традиция восходит к первым векам нашей эры, берберы Северной Африки, чьи языки и обычаи сохранились в Марокко, Алжире, Ливии и Тунисе несмотря на многовековую арабизацию, курды, чей национальный очаг находится на стыке Ирака, Ирана, Сирии и Турции, и чья литературная традиция включает как мусульманских, так и христианских авторов (вспомним хотя бы манихейские поэмы, соединившие зороастрийские, христианские и гностические мотивы), нубийцы, чьи христианские царства – Мукурра, Алва, Нобатия – просуществовали на территории современного Судана с VI по XV век и оставили после себя не только храмы, но и поэтические тексты, зафиксированные на глине, армяне, рассеянные по всему арабскому миру, но сохраняющие свою письменность, литургию и – самую древнюю в христианском мире – национальную поэзию, ассирийцы, чей арамейский язык (сирйайя) был lingua franca Ближнего Востока до арабского завоевания и продолжал использоваться в христианском богослужении и поэзии, евреи, чья средневековая поэзия на арабском языке (часто записанная еврейским письмом) создала такие шедевры, как «Кузари» Иехуды Галеви, и, наконец, бесчисленные племена и субэтнические группы – беджа, тубу, хауса, сомали, ибадиты Джебель-Нафусы, друзы Ливана, езиды Северного Ирака, –  каждая из которых, пребывая в границах арабского халифата, а затем в границах арабских государств, вносила свою лепту в  общую сокровищницу смыслов, из которой черпали поэты  –  в том числе и те, чьи стихи мы собираемся разобрать.

Когда, благодаря современным технологиям цифровой эпиграфики – о которых речь пойдёт в заключении, – мы получаем доступ к текстам, которые были выдавлены на глиняных табличках в какой-нибудь затерянной обители на границе византийского и арабского миров, мы должны помнить, что эти тексты принадлежали не абстрактной «арабо-христианской культуре», а живым людям, которые дышали одним воздухом, пили одну воду, спорили с соседями и, часто, умирали от рук этих соседей – но умирали с именем Христа на устах, иногда на арабском, иногда на сирийском, иногда на коптском, иногда на языке, который не поддаётся однозначной идентификации.
 
Представим себе, т.к. в отсутствие прямых исторических свидетельств, вынуждены прибегнуть к методу историко-филологической реконструкции, к процедуре, которая позволяла Эйнштейну «воображать» мир со скоростью света, а Кекуле  –  «видеть» кольцо бензола, – что где-то на землях павшей Византии (вероятнее всего, в регионе, который сегодня называют Джезире, то есть «островом» между Евфратом и Тигром, но который в средние века был частью то арабского халифата, то византийской фемы, а чаще – ничьей землёй, на которой власть принадлежала тому, кто мог её захватить и удержать) существовала христианская обитель, носившая название, которое до нас, в сохранившихся фрагментах, дошло в двух вариантах: «Дайр аль-Лавхайн» (Монастырь Двух Скрижалей, в память о двух каменных плитах Закона, полученных Моисеем), или – по более мистической версии  –  «Дайр аль-Китвайн» (Монастырь Двух Писаний, то есть Ветхого и Нового Завета). Эта обитель, основанная в конце IX века на месте более древнего несторианского скита, стала прибежищем для монахов, которые, не удовлетворяясь ни греческим богословием (слишком умозрительным и отвлечённым), ни сирийским (слишком ригористичным и удалённым от жизни), ни формирующимся арабским (слишком новым и ещё не устоявшимся), попытались создать свой микромир, частью которого стал поэтический язык – язык, который сочетал метрику и рифмику арабской касыды с христианской образностью, унаследованной от Ефрема Сирина и Романа Сладкопевца.

Любопытной особенностью средневековой закрытой поэтической школы было то, что стихи – по-видимому, в подражание древнейшим образцам сирийской гимнографии, в которой строфа (мадраша) часто сочинялась несколькими богословами, – создавались в соавторстве, причём не последовательно (один начинает, другой продолжает), а в одновременном, антифонном режиме: два монаха, исповедуя, христианские вероучения (будучи сторонниками халкидонского вероопределения, миафизитами, или несторианцами, или представителями тех синкретических движений, которые в ту эпоху кишели на восточных окраинах Византии), садились по разные стороны глиняной таблички  – ещё мягкой, ещё податливой, –  и каждый выдавливал в ней по одному полустишию, двигаясь к центру, пока линии не смыкались, образуя четырнадцать строк, из которых седьмая (конец первого авторского блока) повторялась как восьмая (начало второго авторского блока), а четырнадцатая (финал) повторяла первую (начало). Таким образом получался бесконечный, многократно повторяющийся смысловой круг, в котором нет ни начала, ни конца, а есть только одно вечное возвращение к одной и той же Истине, которая, будучи выраженной разными голосами и разными оттенками веры, остаётся, тем не менее, той же самой, как остаётся той же самой Плащаница, которую разные евангелисты описывают по-разному, но которую все они узнают с первого взгляда.

От этой обители  –  которая, просуществовала недолго, сгорев в огне какого-нибудь набега сельджуков или крестоносцев, или распавшись, когда её участники разошлись по другим, более безопасным монастырям, – сохранилось несколько десятков табличек, большинство из которых находятся сегодня в частных коллекциях и лишь недавно стали доступны для научного анализа благодаря методам цифровой эпиграфики. Имена авторов, выдавленные на обороте или на полях, частично стёрлись, или не были оставлены намеренно – из смирения, или подражания анонимному авторству псалмов, в которых «Давиду» приписывается то, что принадлежит всем, –  но семь имён, благодаря палеографическому анализу, удалось реконструировать с высокой степенью вероятности; они расположены в том порядке, в каком они упоминались в одной из табличек, служившей, возможно, чем-то вроде синодика: Фома Эдесский (Тума д-Урхай), Иоанн Бамбаки, Григорий Закхей (аль-‘Усайфир), Иосиф аль-Камин, Лука ар-Руми, Савва ат-Турси, аль-Муджахид.
Ниже будут представлены три таблички из этого собрания – те, что были оцифрованы первыми. Каждое стихотворение состоит из 14 строк, каждая табличка подписана двумя именами – авторами первого и второго блоков (строки 1–7 и 8–14). Правописание нормализовано, утерянные фрагменты восстановлены с помощью алгоритмов трёхмерной визуализации.


СТАНОВИЩЕ И ПРЕСТОЛ (табличка №7)

Фома ЭДЕССКИЙ

Шатёр разлук свернули караваны,
Следы копыт засыпаны песком.
Душа – мираж за выжженным холмом,
Где веют над пустыней ураганы.
Моя любовь – как в засуху глоток,
Слепой ручей, прозрачных дней поток,
И вместо влаги – белые туманы.
- - -
Туманы те – прообраз древней славы
Того, Чей Лик сокрыт за ткань огня.
Он Свету Свет, Он умер за меня,
Чтоб исключить в мирах закон неправый.
Ступлю ли в Рай, сгорю ли в бездне я,
Смерть попрана, ликует плоть моя:
Шатёр разлук свернули караваны.

Иоанн БАМБАКИ

В этом стихотворении, арабская бедуинская топика (шатёр, караван, следы копыт, мираж, пустыня) наложена на христианское богословие искупления с такой силой, что они перестают различаться. Автор первой половины (Фома Эдесский) выстраивает образ любви как «слепого ручья»  – то есть источника, который не видит своей цели, но всё равно течёт, – и завершает свой фрагмент «белыми туманами», которые служат замещением воды, её метафорой. Вторая половина (Иоанн Бамбаки) подхватывает этот образ тумана, но истолковывает его совершенно иначе: туман становится «прообразом древней славы» – то есть не помехой, не обманом зрения, а покровом, скрывающим Божественный Лик от недостойных (отсылка к Исходу 33:20, «человек не может увидеть Меня и остаться в живых»). Финальная строка дословно повторяет первую – «Шатёр разлук свернули караваны», – но если в начале она была констатацией факта (разлука уже произошла), то в конце это ликующее утверждение победы над разлукой через смерть Христа, ибо сказано «смертью смерть поправ». Так, одно и то же высказывание, произнесённое в начале и в конце, обретает противоположный смысл – та самая операция, которая в суфийской поэзии называется таврийа (двусмысленность), но в христианском контексте, она обретает ещё и эсхатологическое измерение.


COGITO ERGO FLAMMA (табличка №12)   

Григорий ЗАКХЕЙ

Сомнение – бездонный окоём
Остывшей веры, где чадит лучина.
Всем болен я, я весь – одна кручина,
Крещу перстом горячим сердца лёд.
Теряя счёт исписанным страницам,
Я понял: хор бесплотных голосов
Поёт лишь там, где Слово – Плащаница.
- - -
Поёт душа, где Слово – Плащаница:
Сгори, перо. Рассыпься, чёрный стих.
Лишь тот, кто нем, из словарей глухих
Услышит: «Что должно, то и случится.
Смерть и Любовь – не для одних весов».
И в тайнике твоей души таится
Прозрение – бездонный окоём.

Иосиф Аль-КАМИН

Перед нами – в отличие от предыдущей таблички, где доминировал нарратив (караван, пустыня, шатёр), – чистая медитация, почти полностью лишённая внешних декораций. Заголовок «Cogito ergo flamma», написанный по-латински, но арабскими буквами (что было обычной практикой в те времена, сочетавшей сирийскую, греческую, латинскую и арабскую образованность), отсылает, с одной стороны, к Декарту (cogito ergo sum), с другой – к апостолу Павлу, который говорит о «неопалимой купине» – огне, который не сжигает, а просвещает. «Сомнение» – не препятствие вере, а её необходимый вызов, её «бездонный окоём» (неожиданный образ, где пространство измеряется не глубиной, а обзором). Строка 7 – «поёт лишь там, где Слово – Плащаница» – соединяет два, казалось бы, несовместимых понятия: «Слово» (Логос, Второе Лицо Троицы) и «Плащаница» (льняное полотно, в которое было завернуто тело Христа). Здесь, вероятно, содержится отсылка к евангельскому образу «нерукотворного образа» (мандилион), который, по преданию, отпечатался на ткани, когда Христос вытер лицо. «Слово, ставшее Плащаницей» – это Слово, которое вошло в материю не только через Воплощение, но и через смерть и погребение, через то, что материя запечатлевает Логос, как глина запечатлевает буквы, а воск – печать. Финальная строка возвращает нас к началу – «прозрение – бездонный окоём», – так что весь текст оказывается закольцован не на внешнем событии, а на внутреннем состоянии, на акте сомнения-веры, который, будучи повторённым, перестаёт быть дискретным актом и становится длящимся состоянием.


БЕЗ НАЗВАНИЯ (табличка №23)

Лука ар-РУМИ

Я разобью себя – тревог оплот,
Чтоб дух парил, как голубь над пустыней.
Ты – Цель моя, я странствую отныне,
Ступив душой на звёздный небосвод.
Что мне Гяур? Что мне слова Кафира?
Одной Жемчужины горит порфира –
Распятого за грешный, тёмный род.
- - -
Распятого за грешный, тёмный род
Ищу в ночи, когда в сиянье лунном
Небес безмолвных приоткрыты руны:
Он здесь, Он пьёт из чаши. Он не ждёт.
Когда, достроив царственные своды,
Плодом падёт к ногам мой дух голодный…
Я разобью себя – тревог оплот.

Савва ат-ТУРСИ

 

Эта табличка – наиболее полемичная из всех из-за резкости её высказываний (упоминание «Гяура»  неверного – и «Кафира» – отрицающего веру) она была спрятана, но не уничтожена. Автор первой половины (Лука ар-Руми, «Ромей», то есть византиец) использует лексику, которая была бы естественна для арабского мусульманина, обличающего неверных – поскольку «Гяур» и «Кафир» – это арабские слова, обозначающие тех, кто отвергает ислам, – но направляет её, в духе полемической риторики, против тех, кто отвергает Христа. «Одной Жемчужины горит порфира» – образ, в котором Жемчужина (Христос, отсылка к притче о купце, продавшем всё, чтобы купить одну драгоценную жемчужину) сочетается с порфирой (царским облачением, а также, в византийской традиции, с багряницей, в которую был облачён Христос перед распятием). Вторая половина (Савва ат-Турси) продолжает, но смещает акцент с полемики на мистическое искательство: Христос «пьёт из чаши» (отсылка к Гефсиманской молитве и к евхаристической чаше) и «не ждёт» – то есть не требует от нас ничего, кроме того, чтобы мы разбили себя, как разбивают алебастровый сосуд, чтобы миро вытекло и наполнило дом благоуханием (ещё одна евангельская отсылка). Финальная строка снова возвращает к первой: «Я разобью себя – тревог оплот», – но теперь это разбиение звучит не как приказ, не как обещание, а как уже свершившееся событие, как итог того «странствия в ночи», которое было описано между двумя этими строками.
 
Читатель, знакомый с историей археологии, знает, что глиняные таблички – материал, наиболее надёжный из всего того, что изобрёл человек для передачи информации во времени (они переживают и папирус, и пергамент, тем более бумагу и современные цифровые носители), но и капризный, ведь буквы на них, выдавленные в сырой глине, после обжига становятся частью единой массы, и если табличка разбита, то восстановить надпись, собрать черепки в правильном порядке – задача, которая для одного человека была бы непосильной, а для целого института – растягивалась бы на десятилетия. Но именно наше время – время искусственного интеллекта, трёхмерного моделирования и компьютерного зрения – оказалось знаковым, когда древние, забытые тексты могут быть прочитаны и восстановлены в их первоначальной целостности.

Дело в том, что за последние пять лет – согласно работам, опубликованным в Nature, и данным таких проектов, как «Эней» (Aeneas) от Google DeepMind, – методы машинного обучения достигли такого уровня, когда компьютер, обученный на 176 861 латинских надписях (и, соответственно, на нескольких тысячах арабских, сирийских, коптских и армянских), способен не только восстановить утерянные буквы на повреждённой табличке, но и определить её географическое происхождение и дату с точностью до десятилетия, а также обнаружить скрытые текстуальные параллели, которые не заметил бы ни один, даже самый эрудированный, филолог-классик. Как отмечают создатели этой системы, «человек и ИИ вместе показывают результаты, которых каждый по отдельности достичь не может»: когда 23 эксперта-историка выполняли задачу по реконструкции надписей самостоятельно, их средняя погрешность датировки составляла 31 год, а когда они использовали подсказки ИИ (и предложенные им параллели из базы данных), погрешность сократилась до 14 лет – более чем в два раза. Кроме того, точность восстановления текста достигает 90% – цифра, которая ещё несколько лет назад казалась фантастической.

Применительно к нашей коллекции табличек это означает, что разрозненные черепки, десятилетиями пылившиеся в запасниках музеев (а некоторые – в частных коллекциях, куда доступ был затруднён), могут быть отсканированы, обработаны программой фотограмметрического моделирования, а затем – с помощью алгоритмов, которые учитывают не только форму букв, но и их пространственное расположение на фрагментах, – соединены в единое целое, как пазл, который сам себя собирает. Конечно, не всё так просто: глина, особенно плохо обожжённая, разрушается не только на черепки, но и на микрочастицы, и для восстановления текста требуются дополнительные методы – например, мультиспектральная съёмка, которая позволяет «увидеть» буквы, стёртые или скрытые под слоем грязи и патины, или, наоборот, 3D-визуализация геометрии поверхности, при которой царапины и вдавленности, неразличимые для глаза, превращаются в рельефную карту, на которой каждая буква отображается как отдельный топографический пик. Но принципиально важно другое: впервые в истории появился инструмент, который позволяет работать с повреждённым текстом не как с «почти утерянным» (и, следовательно, требующим от исследователя гадательных способностей), а как с «сохранившимся», но нуждающимся в правильном освещении – подобно тому, как фотопластинка нуждается в правильном проявителе.

Именно благодаря  «цифровой эпиграфике», как её называют в университетских курсах, – стали возможны и реконструкция имён семи монахов из Дайр аль-Лавхайн, и чтение их стихов, и, наконец, то самое удивление, которое испытывает исследователь, когда видит, как через тысячу лет после того, как два живых человека, сидя по разные стороны глиняной таблички, выдавливали в ней строки о вере, сомнении и надежде, эти строки – спустя века разрушения, молчания и забвения – снова обретают голос. И обретают его не потому, что кто-то их «воскресил», а потому, что наше время – время, когда алгоритмы встречаются с гуманитарным знанием, когда «твёрдые» науки перестают стесняться «мягких», а историки бояться компьютерных программ, – создало «прозрачную среду», в которой луч, идущий из прошлого, может быть, сфокусирован, а не рассеян. И в этом смысле «Становище и престол» и две другие таблички из Дайр аль-Лавхайн – это не артефакты, не стихи или свидетельства забытой христианско-арабских поэтов, а напоминание о том, что Слово, будучи выдавленным в глине, остаётся Словом; и что, когда технологии достигают той точки, когда они могут восстановить букву, стёртую временем, они тем самым не столько «восстанавливают прошлое», сколько отменяют будущее – то будущее, в котором это Слово было бы потеряно навсегда. А это, согласитесь, звучит не только как научный факт, но и как богословское утверждение, достойное тех, кто подписывал свои стихи именами Фомы, Иоанна, Григория, Иосифа, Луки, Саввы, которые, будучи, казалось бы забытыми навсегда, оказались вновь услышанными.






.