Рынок пустых аллитераций

Угол падения слога равен углу отражения крови.
Мы здесь не пишем, мы выплевываем сухие слова,
как слепые монеты за темный проезд на пароме.
Авангард продажных метафор  густая, дурная ботва,
сквозь которую дышит, хрипя, разорванный рот.
В гортани застрял золотой и бессмысленный шрифт.
То ли время сошло с ума, то ли наоборот
ледяной сквозняк поднимает нас на гнилой лифт,
где поэзия стала лишь счетом в швейцарском банке.
Глотай эту черную соль, звени бубенцом на шее.
Мы входим в язык, как мародеры в чужие останки,
и чем изощреннее форма, тем ложь холодней и страшнее.

Ибо сказано: всякая буква теперь имеет свою цену.
От хряща и до неба на рынке торгуют глаголом.
Я выхожу без гитары на эту скользкую сцену,
чтоб ударить по венам — и стих становится голым
нервом, дрожащим на фоне распиленных смет.
Там, где строили храмы из глины и слова хрусталя,
там теперь распродажа ослепших от сытости лет,
и скрипит под ногами, как рваная скатерть, земля.
Коррупция формы — изысканный, признанный стиль.
Зарифмуй пустоту, оберни ее в шелк, продай подороже.
Только черное солнце глотает словесную пыль,
оставляя мороз по отвыкшей от искренности коже.

Но когда этот морок отступит за край полушарий,
когда купля-продажа захлебнется в собственной пене,
останется звук. Неотвязный, глухой бестиарий
русской речи, бредущей по грудь в ледяной полынье.
Пусть ломают строку, пусть торгуют отборным мычаньем,
пусть гнилой авангард рассыпается в пепел и прах.
Я стою на ветру, и мое ледяное молчанье
это колокол, бьющийся в мертвых и жадных ушах.
И пока на губах остается щепотка дыханья,
ни один не купит ту горькую, черную кость,
что зовется стихом — на границе огня и зиянья,
где в ладонь языка забивают единственный гвоздь.