После сводок

Опять в стекле мерцает мартиролог,
И каждый заголовок - некролог.
Не хроника, бессонная литургия,
Где вместо псалмодии - хирургия.

И этот канцелярский эвфемизм,
Страшней сирен: в нём отработан механизм.
Там мать крошит лепёшку на частицы,
Чтоб дольше не проступали у малыша ключицы.

Там мальчик примеряет сталь как анатомию,
И боль диктует телу автономию.
Там селевой поток меняет географию,
И каждый двор читает эпитафию.

Там ночь стоит над беженским привалом,
И воздух пропитан железом и обвалом.
А здесь - фарфор, абажур, вода из крана,
И привкус самосохранности во рту, как рана.

Страшнее то, что долгая анестезия
Рождает в сердце тихую амнезию.
Читаешь смерть между рекламой и прогнозом,
И совесть покрывается наркозом.

Но я не выберу спасительный покой:
Он пахнет не свободой - слепотой.
Я лучше буду солью на чужом рубце,
Чем лакированной золой на собственном лице.

И потому рассвет, входящий без звука,
Несет не свет - пролонгацию недуга.
Мы просто дышим в этом красном сквозняке,
Где Бог молчит, как йод на ватном языке.