Орфей и Эвридика. Эхо в веках..

   


     Райнер Мария Рильке.
      
   Орфей, Эвридика, Гермес.

        *     *     *

В тех странных копях обитали души,
Прожилками серебряной руды
Пронизывая тьму. Среди корней
Кровь проступала, устремляясь к людям,
Тяжёлой, как порфир, казалась кровь.
Она одна была красна.

Там были
Никем не населённые леса,
Утёсы и мосты над пустотою.
И был там пруд, огромный, тусклый, серый.
Навис он над своим далёким дном,
Как над землёю — пасмурное небо.
Среди лугов тянулась терпеливо
Извилистая длинная дорога
Единственною бледною полоской.

И этою дорогой шли они.

И стройный человек в одежде синей
Шёл молча первым и смотрел вперёд.
Ел, не жуя, дорогу шаг его,
Тяжёлой ношей из каскада складок
Свисали крепко стиснутые руки,
Почти совсем забыв о лёгкой лире,
Которая врастала в левый локоть,
Как роза в сук оливковый врастает,
Раздваивались чувства на ходу:
Взор, словно пёс, бежал вперёд стремглав,
Бежал и возвращался, чтобы снова
Бежать и ждать на ближнем повороте, —
А слух, как запах, мешкал позади.

Порой казалось, достигает слух
Тех двух других, которые, должно быть,
Не отстают при этом восхожденье.
И снова только  звук его шагов,
И снова только ветер за спиною.
Они идут — он громко говорил,
Чтобы услышать вновь, как стихнет голос.
И всё-таки идут они, те двое,
Хотя и медленно. Когда бы мог
Он обернуться (если б обернувшись,
Он своего деянья не разрушил,
Едва-едва свершённого) — увидеть
Он мог бы их, идущих тихо следом.

Вот он идёт, бог странствий и вестей,
Торчит колпак над светлыми глазами,
Мелькает посох тонкий перед ним,
Бьют крылья по суставам быстрых ног,
Её ведёт он левою рукою.

Её, ту, так любимую, что лира
Всех плакальщиц на свете превзошла,
Вселенную создав над нею плачем —
Вселенную с полями и ручьями,
С дорогами, с лесами, со зверьём;
Всходило солнце в жалобной вселенной,
Такое же, как наше, но в слезах,
Светилось там и жалобное небо,
Немое небо в звёздах искажённых...
Её, ту, так любимую...

Шла рядом с богом между тем она,
Хоть и мешал ей слишком длинный саван,
Шла неуверенно, неторопливо.
Она в себе замкнулась, как на сносях,
Не думая о том, кто впереди,
И о своём пути, который в жизнь ведёт.
Своею переполнена кончиной,
Она в себе замкнулась.
Как плод созревший — сладостью и мраком,
Она была полна своею смертью.

Вторичным девством запечатлена,
Она прикосновений избегала.
Закрылся пол её. Так на закате
Дневные закрываются цветы.
От близости чужой отвыкли руки
Настолько, что прикосновенье бога
В неуловимой лёгкости своей
Болезненным казалось ей и дерзким.
Навеки перестала быть она
Красавицею белокурой песен,
Благоуханным островом в постели.
Тот человек ей больше не владел.

Она была распущенной косою,
Дождём, который выпила земля,
Она была растраченным запасом.

Успела стать она подземным корнем.

И потому, когда внезапно бог
Остановил её движеньем резким
И горько произнёс: «Он обернулся», —
Она спросила удивленно: «Кто?»

Там, где во тьме маячил светлый выход,
Стоял недвижно кто-то, чьё лицо
Нельзя узнать. Стоял он и смотрел,
Как на полоску бледную дороги
Вступил с печальным взглядом бог-посланец,
Чтобы в молчанье тень сопровождать,
Которая лугами шла обратно,
Хоть и мешал ей слишком длинный саван, —
Шла неуверенно, неторопливо...

   1904, пер. Петра Богатырева.

      *      *      *

    Марина Цветаева.

           Эвридика - Орфею.
   
         

Для тех, отженивших последние клочья
Покрова (ни уст, ни ланит!..)
О, не превышение ли полномочий
Орфей, нисходящий в Аид?
Для тех, отрешивших последние звенья
Земного… На ложе из лож
Сложившим великую ложь лицезренья,
Внутрь зрящим — свидание нож.
Уплочено же — всеми розами крови
За этот просторный покрой
Бессмертья…
До самых летейских верховий
Любивший — мне нужен покой
Беспамятности… Ибо в призрачном доме
Сем — призрак ты, сущий, а явь —
Я, мертвая… Что же скажу тебе, кроме:
— «Ты это забудь и оставь!»
Ведь не растревожишь же! Не повлекуся!
Ни рук ведь! Ни уст, чтоб припасть
Устами! — С бессмертья змеиным укусом
Кончается женская страсть.
Уплочено же — вспомяни мои крики! —
За этот последний простор.
Не надо Орфею сходить к Эвридике
И братьям тревожить сестер.

    1923

      
         *     *     *

      Чеслав Милош. Orfeusz I Eurydyka
               

     In memoriam Carol (памяти Кэрол)
   

             Стоя на плитах у входа в Аид,
             Орфей ежился под порывистым ветром,
             Который рвал его плащ, накатывал клубы мглы,
             Метался в листьях деревьев. Огни автомобилей
             С каждым наплывом мглы тускнели.
               
                У застекленной двери задержался. Был не уверен,
                хватит ли сил ему для последнего испытанья.
            
             Помнил ее слова:»Ты человек добрый».
             Верил в это не слишком. Лирические поэты,
             знал он, имеют обычно ледяные сердца.
             Это почти условие. Совершенство искусства
             Получают взамен такого увечья.
               
                Лишь ее любовь согревала, очеловечивала его.
                Когда с нею был, он думал и о себе иначе.
                Не мог ее подвести теперь, когда умерла.
            
            Он толкнул дверь. Лабиринтом коридоров и лифтов
            Шел. Синий свет был не светом, но мраком земным.
            Электронные псы проносились без шелеста мимо.
               
                Cъезжал он, этаж за этажом, сто, триста, вниз.
                Мерз. Сознавал, что оказался Нигде.
                Под тысячами застывших столетий,
                Где прах поколений истлевших,
                Это царство, казалось, без дна и без края.
   
            Тени толпились. Их лица его окружали.
            Некоторые узнавал. Чувствовал ритм своей крови.
            Жизнь свою ощущал вместе с ее виною
            И встретить боялся тех, которым зло причинил.
            Но они утратили, видно, способность помнить.
            Как бы глядели мимо, равнодушные ко всему.
               
                Защитой ему была девятиструнная лира.
                В ней музыку нес земли против бездны,
                Заваливающей тишиной звуки любые.
                Музыка им владела. Тогда он лишался воли.
                Подчинялся, заслушавшись, диктуемой песне.
                Как его лира, он был лишь инструментом.
   
            И он дошел до дворца властителей этой страны.
            Персефона, в своем саду груш засохших и яблонь,
            Черном от голых стволов и узловатых веток,
            Трон ее — траурный аметист, ему внимала.
               
                Пел он о ясности раннего утра, о реках среди зелени.
                О дымной воде розоватых рассветов.
                О красках: кармине, киновари,
                жженой охре, лазури,
                О наслаждении плаванья в море у мраморных скал.
      
            О пиршестве на террассе под шум рыбацкого порта.
            О вкусе вина, миндаля, соли, оливок, горчицы.
            О полете ласточки, сокола, о летящей с достоинством стае
            пеликанов над заливом.
            О запахе охапки сирени под летним дождем,
            О том, что свои слова он слагал против смерти
            И не единой рифмой не славил небытие.
               
                Не знаю, сказала богиня, так ли ее любил ты,
                Но прибыл даже сюда, чтобы ее спасти.
                Ее тебе возвратят. Есть, однако, условье.
                Нельзя тебе с ней говорить. И на обратном пути
                Оглянуться, чтобы проверить, идет ли она за тобой.
      
            И Гермес привел Эвридику .
            Лица не узнать. Серое
            Совершенно. Веки опущены, под ними тень ресниц.
            Одеревенело движется, поводыря рукою
            Ведома. Произнести ее имя желал он
            Так сильно. Ее пробудить от этого сна.
            Но удержался, помня, что принял условье.
               
                Двинулись. Он сперва, а за ним, но не сразу,
                Стук сандалий его и дробный топот ее
                Ног, словно саваном, стянутых платьем.
                Вверх крутая тропа фосфорическим светом светилась
                В темноте, обступившей ее, словно стены туннеля.
                Остановившись, вслушивался, но и они тоже
                Останавливались тогда, и исчезало эхо.
                Когда начинал идти, звучал их двухтактный отклик,
   
     То ближе, казалось ему, то снова дальше.
     Сквозь веру его прорастало сомненье
     И обвивало его, как холодный вьюнок.
     Не умеющий плакать, он рыдал над утратой
     Людских надежд восстать из мертвых,
     Ведь был он теперь как любой смертный,
     Лира его молчала, и грезил он беззащитно.
     Знал он, что нужно верить, и не умел верить.
     И долго должна была длиться неверная явь
     Своих же шагов, отчитываемых безотчетно.
               
                Рассвело. Под сияющим оком выхода из подземелья
                Показались обломки скал. И произошло,
                Как предчувствовал он. Когда повернул голову,
                На тропинке за ним не было никого.
   
     Солнце. И небо, а на нем облака.
     Лишь теперь в нем кричало все: Эвридика!
     Как буду жить, утешительница, без тебя!
     Но пахли травы, длилось низкое пчел жужжанье.
     И заснул он, щекой на разогретой земле.
               
   
  2004. Перевод Анатолия Ройтмана.


      *       *       *

  ..Ни один миф не нашел такого эха в веках, как этот. Почему Орфей оглянулся. Я часто задавала себе этот вопрос. Быть может, он не верил в жестокость Аида. Или же он, как обычный смертный, испугался, не слыша за собой шагов Эвридики. Полагался ли он на свой дар. Владело ли им стремление к саморазрушению.
     Считал ли он, что благодаря своей музыке стал могущественнее богов Была ли это просто оплошность, которой он был обязан своему дару (ведь для вдохновенного музыканта время перестает существовать). Быть может, те, кто сложили этот миф, отдавали предпочтение трагедии, полагая, что иначе история потеряла бы в своей красоте.
     В том ли дело, что боги лучше понимают человеческую натуру, чем сами люди. Знал ли Аид, что Орфей обязательно оглянется. Не поэтому ли он отпустил Эвридику. Если так, то он позволил Орфею достичь заветного предела и возгордиться своей победой, чтобы сильнее насладиться затем злорадством. Может ли дар остаться неоплаченным. Содержится ли в этом мифе урок: человек не должен возноситься, ибо худшее происходит с тем, кто пытается превзойти самих богов.
     Или миф просто показывает нам, какова натура музыканта: импульсивный, чувствительный Орфей не способен был подчиниться суровому разуму. В Древней Греции женщина принадлежала мужу, и, возможно, для Орфея вполне естественно было полагать, что она одновременно с ним выйдет из мрака на свет. Кто знает, не была ли трагедия Орфея в том, что он не подумал об Эвридике как о женщине, имевшей свою, отдельную от него судьбу.

   (Из книги Дианы Аккерман "Любовь в истории")chto-takoe-lyubov.net/orfej-i-evridika/