Опись кудрявого имущества

I.«Завещание»

До свиданья, мой друг! Ухожу без возврата,
Забирая с собой свой пустой кошелек.
Завещаю соседу — для жизни и блата —
Свой цилиндр, что от моли насквозь прогорел.

Пусть он ловит в него запоздалые мухи,
Вспоминая мой лик под хмельною луной.
Завещаю березам все сплетни и слухи,
Что за мной волочились навозной волной.

Тёмные кудри, что рожью вскипали,
Я кобыле оставлю — пускай пожует.
Вместо сердца в груди — лишь ошметки печали,
Где костлявая скука гнездо свое вьет.

А долги мои… что ж, отдаю их болоту!
Пусть их кваканьем вязким затянет туман.
Я любил в этой жизни одну лишь работу:
Наливать до краев свой дырявый стакан.

Книги стихшие бросьте хозяйке под печку —
Пусть в золу превратится напрасный глагол.
Я задул, как огарок, последнюю свечку
И, шатаясь, на вечный покой отошел.

Не ищите в сугробах следов покаянья,
Я ушел, не оставив ни капли в долгу.
Запишите в активе: «Прожил без названья,
Как окурок, забытый на синем снегу».

II. «Эпитафия соседа»

Под березой развесистой спит этот лодырь,
Наконец-то умолк его пьяный глагол.
Он ушел, не оставив на выпивку козырь,
Лишь в наследство оставил нам голый забор.

Я стою над могилой в цилиндре пробитом —
Том самом, где моль доедает поля.
Он считал себя в мире поэтом и титом,
А по факту — не стоил он и три рубля.

Ты скажи мне, покойник, в своей преисподней,
Где обещанный к празднику сытный обед?
Завещал ты долги лишь метели холодной,
А за сено не плачено восемь-то лет!

Тёмные кудри сжевала кобыла,
И, признаться, ее после этого рвало.
Твоя лира, голубчик, нас честно доконала,
Как в осеннюю слякоть гнилое весло.

Спи спокойно, хитрец, под осиновым спудом,
Мы на камень твой плюнем, слезу не тая.
Ты остался для нас удивительным чудом:
Как так можно пропить даже смысл бытия?

Не воскресни, молю! Нам и так не до смеха,
Кредиторы стучатся в твой пустенький дом.
Твоя смерть для деревни — большая утеха,
Мы цилиндр твой в лавку на мыло сдаем.

III.«Жалоба коровы»

Я жую эту рожь, что поэт воспевал,
И смотрю на закат, безнадежно икая.
Он «златою» ее в своих виршах прозвал,
А на вкус — как солома, сухая-сухая.

Он ко мне подходил, обнимал за рога,
Называл «светлым тылом родного порога».
У него за душой — лишь пустые стога,
А в глазах — перегар и немая тревога.

Завещал он кудряшки свои... Ну и зря!
Я лизнула разок — и теперь не в почете.
В волосах его столько скопилось дегтя,
Что желудок мой встал на печальной ноте.

Он писал, что я «грустью лугов рождена»,
И в копыта мои целовал без разбора.
Но не дал мне ни капли того ячменя,
Что пропил в кабаке у гнилого забора.

Спи, кудрявый! Твой стих — как пустой лопушок,
Им не вытрешь слезу, не наполнишь корыто.
От тебя остается один лишь стишок,
Да корысть, что под камнем могильным зарыта.

Я хвостом отмахнусь от назойливых мух,
Что над лирой твоею кружат в упоенье.
Ты, конечно, поэт и «божественный дух»...
Но навоза от нас — больше проку в селенье.

IV.«Жалоба берёзы»

Я стою у дороги, бела и гола,
И дрожу от стыда на осеннем ветру.
Вместо сока во мне — лишь густая смола,
Потому что я, кажется, скоро помру.

Этот парень кудрявый, прижавшись щекой,
Пел мне сказки про девичьи стройные станы.
А потом — расплатился моей берестой
За свои бесконечные в баре стаканы!

Он в стихах называл меня «милой сестрой»,
Обещал мне сережки и шелк сарафана.
А теперь кредиторы приходят толпой
И трясут мои ветки с рассвета — и рано!

Говорят: «Нам поэт задолжал за постой,
За дрова, за селедку и пять литров кваса.
Раз ты "символ Расеи" — плати чечечой,
Иль спилим тебя на поленья для класса!»

Я бы рада сбежать в те глухие леса,
Где не слышно стихов и хмельного надрыва.
Но приклеен к стволу — вот его чудеса! —
Дарственный акт, сочиненный фальшиво.

Ох, не верьте поэтам, подруги мои!
Их любовь — это только нажива и копоть.
Они нам воспевают свои соловьи,
Чтоб на нас же потом все долги вхлопотать.

V.«Поминки»

У могилы помятой собрались гурьбою:
Злой сосед, и корова, и древо в долгах.
Ветер выл над притихшей и пьяной судьбою,
Разнося едкий пепел в родимых полях.

На березе повис тот цилиндр несчастный,
В нем корова пыталась найти хоть овса.
А сосед, от обиды и злобы причастный,
Все смотрел на пустые свои небеса.

«Эх, Димитрий! — гремел он, махая бутылью. —
Ты и мертвый сумел нас вокруг обвести!
Мы засыпаны твоей поэтической пылью,
А долгов твоих — даже вовек не снести».

И корова в ответ промычала согласно,
Сплюнув клок очень темных, невкусных волос.
А береза качалась — легко и опасно,
Словно ждала, когда ее пустят под воз.

Так стояли они в тишине безнадежной,
Где закат догорал, как в стакане вино.
А поэт... он лежал под травой безмятежной,
И ему, если честно, всё было равно.

Только слышалось будто из ямы глубокой,
Как гармонь запевает про синь и покой.
Это он, в своей келье, навек одинокой,
Наливал по привычке... уже не рукой.

VI.«Сельский поэт с городской головой» (послесловие автора)

Прощайте, стога и комолые твари,
Я кепку снимаю, цилиндр сложив.
Я всё это время сидел в баре-баре,
Про «черные дыры» души доложив.

Вы думали: парень в навозе родился?
Что знает он шепот овса и росы?
А я лишь в асфальт под ногами влюбился,
И в пробках стоял золотые часы.

Корову я видел на пачке от масла,
Березу — в окошко такси мельком.
Но искра сатиры в груди не погасла,
Хоть в поле я — полный, простите, облом.

Пусть критик напишет: «Не верю ни слову!
Он клячу от трактора не отличит!»
Зато я по косточкам разобрал ту корову,
Что в каждой есенинской строчке мычит.

Я в городе душном, за чашечкой латте,
Писал этот «тлен»,«деревенский запой».
Простите, деревья, в моем постулате —
Я — сельский поэт с городской головой.