Смерть коровы

Дышало подворье навозом,
соломой и гарью печной.
Небесное царство колхозу,
аминь деревеньке родной.

В избе копошилась семейка,
цеплялась за жизнь, как могла.
И сели б на мель без копейки,
да, благо, корова была.

Ценнее любой иномарки,
в ухоженном, тёплом хлеву
стояла кормилица Манька,
жуя комбикорм, как халву.

Не многим так сладко жуётся,
как Маньке в годины реформ,
где людям по-скотски живётся,
где почки сдают на прокорм.

Среди эпохального горя,
в судьбу не вникая свою,
купаясь в любви и фаворе,
Маняша жила, как в раю.

Но, словно в отплату за эту
заботу людей и труды,
вносила посильную лепту
в спасение их от нужды.

Звенела струя о подойник,
ложился, как хлебушек в рот,
то чей-то полтинник, то стольник
в нехитрый семейный доход.

Пусть денежек было не густо,
но всё-таки жить веселей,
покуда в кармане не пусто
и слышится шорох рублей.

Да здравствует вымя коровье,
несущее каждым соском
в народные массы здоровье,
мешаючи кровь с молоком!

Нет больше молочного царства,
пьёт раша коктейль меловой
заместо парного лекарства
от дойной коровы живой.

Ах, Манька, предолгие лета
тебе за целебный продукт,
за то, что без всяких таблеток
в семье ребятишки растут!

Покой и отрада в избёнке -
с чего бы? – вовек не понять.
Всего-то семь кур и бурёнка,
а словно сошла благодать.

Нет надобы в крике «спасите!»,
коль вымолить счастье смогли.
Дай бог, удержать его в сите
в сей день и в грядущей дали.

Чтоб с жита не съехать к полове,
чтоб выжить в пучине невзгод…
Но был у судьбы наготове
совсем не к добру поворот.

Нет больше страны нашей доброй.
В ней правит нерусский режим,
как ядом, пропитанный злобой,
с нутром инородным, чужим.

Он сделал своею опорой
всю шкурную масть, всех иуд.
Не спи. Он на подлости скорый,
моргнёшь – а беда уже тут.

Беда уже рвётся в ворота,
корёжа от ярости рот.
Ты кто? – Я любовь и забота.
И тени метнулись в обход.

Подкрались задами по грядкам,
туманный приказ озвуча,
пять гопников правопорядка
и с ними три вет-палача.

Явились по манькину душу
отраву вколоть из шприца.
Вкатить бы всю дозу в чинушу,
в верховного их подлеца!

И всей исполнительной своре,
и прочим прислужным чертям.
Но доза досталась корове
в угоду торговым сетям.

Нельзя монополию рушить,
в хлеву у ней прибыль крадя!
Не смей ни попить, ни покушать,
прилавок её обходя!

За всё поплатилась бурёнка,
козлом отпущения став…
Истошно рыдала бабёнка,
с подойником наземь упав.

Ревели взахлёб ребятишки
и батька стонал в пятерню.
А Манька на старой покрышке
уже предавалась огню.

Уж лучше бы смерть ножевая.
Но - жертвой приказа «спалить!» -
горела корова живая,
всё чувствуя сквозь паралич.

Пылала костром средь подворья,
до судорог в горле зажав
немое рыданье коровье
с безумною болью в глазах.

Бил в нос запах шерсти палёной,
шёл с треском вприпляску огонь
по телу коровы холёной,
по сумке молочной тугой…

Как ты попустил это, боже! –
хоть, впору, сорвать с себя крест.
Казалось, проняло до дрожи
всё мукой коровьей окрест.

Тряслась безутешно берёзка,
что рядышком с хлевом росла,
поникли на иве серёжки,
печально вздыхала ветла…

Лишь эти, что Маньку убили,
к беде повернулись спиной,
и, видно, довольными были,
работой своей сволочной.

Откуда взялась эта нелюдь,
поправшая совесть пинком?
Чья это усердная челядь
с коричневым ретро-душком?

Прикажут – и мать прошприцуют,
повторно Христа порешат…
Фашизм на деревне лютует,
убийцы в подворья спешат.

- Эй, дурни, не прячьтесь, как совы –
достанем, приказ есть приказ!
Сегодня в расходе коровы,
а завтра дойдёт и до вас!