Вонючий носок

***
Гена Михалкин не мог и в страшном сне себе представить, что когда-то окажется на допросе у начальника охраны.
Он даже не знал, что у фирмы, производящей бытовую химию, есть своя собственная служба безопасности.
Хотя иногда случалось, что воображение рисовало ему всякие ужасы, и бывало, ни с того ни с сего взбрендит ему в голову страшная мысль о том, что он может заболеть какой-то неизлечимой болезнью и умереть в муках…
Или вдруг представится ему, как он попадает в автомобильную аварию и остаётся коллегой на всю жизнь…
А иногда он холодел от того, что ему казалось, будто он просрочил выплаты по кредиту и его с женой и дочерью выставили на улицу бомжевать.
Приходилось ему просыпаться в холодном поту, когда ему снилось, что его любая жена Юлька ушла к другому.
Но хуже всего, конечно, были фантазии о том, что в один «прекрасный» день будто бы выяснилось, что его пятилетняя дочка Лизонька, которую Гена обожал до потери пульса, оказывается, ему не родная, будто бы Юлька нагуляла ее на стороне…
И что самое страшное в фантазиях всегда, эту позорную тайну узнавал не только он, а все родные и друзья, весь город, вся страна!
Будто бы он и сам не зная как, попадает вдруг на известное шоу, где с помощью анализа ДНК выясняется, что они с Лизонькой не родные.
И зал свистит и аплодирует от такого поворота событий. Юлька плачет и, как старая бабушка, вытирает слёзы белым платочком, приговаривая что-то невнятное типа: «Не виноватая я…»
А он, Гена Михалкин, сидит как оплёванный, и внутри у него всё клокочет от обиды и ненависти к этому нахальному и циничному ведущему, который после оглашения результатов заулыбался и аж весь расцвёл как майская роза, наверное, в предвкушении высоких рейтингов.
Но, слава богу, эти дурацкие фантазии лишь плод воображения и всплывали в мозгу Геннадия нечасто.
Хотя у него и было немало беспочвенных страхов, ну вот мысль о том, что он когда-то попадёт на допрос в полицию или вот как сейчас к охраннику, не посещала его никогда.
По работе ему не редко приходилось контактировать с полицией, вернее с ГАИшниками, и он воспринимал людей в погонах с небольшим трепетом, чем какого-нибудь кондуктора в автобусе или консьержа.
В октябре этого года будет 7 лет, как Гена Михалкин работает водителем маршрутного такси, и общение с дорожной полицией — часть его повседневной жизни.
Но никогда раньше люди в погонах не учиняли ему допрос, а вот сейчас его допрашивает и не просто полицейский — человек на госслужбе, при звании, при должности, так сказать, уполномоченный на это государством.
А  начбез какой-то частной мыльно-брыльной фирмы!
От этого Геннадий растерялся ещё больше. Он не знал, как себя вести. С одной стороны, ему хотелось нахамить этому козлу, припомнить всё, что он знает про свои гражданские права и про Конституцию.
Смачно обматерить этого придурка, сказать что-то типа: «Я имею право хранить молчание! Я не обязан свидетельствовать против себя!»
Хотя эта фраза, кажется, была и не из кодексов, а из какого-то глупого американского фильма, но не суть, главное, что она позволила бы Михалкину послать охранника в ж@пу…
Но Шагаев был явно не из тех, кому можно было бы безнаказанно нахамить.
Михалкину думалось, что даже родные и близкие почтительно разговаривают с этим человеком, такая у него была тяжёлая энергетика.
Невысокий, чуть полноватый, в дорогом строгом костюме. Ворот его белой рубашки был сильно расстёгнут, что наводило Геннадия на мысль о том, что начбез в своём кабинете позволяет себе нарушать дресс-код и прячет галстук в ящике стола.
Гена тоже не любил галстуки и даже подумывал при удобном случае ввернуть в их разговор фразочку типа: «Я тоже ненавижу носить эту удавку!» и тем самым навести хрупкий мост приятельских отношений с начальником.
Но Андрей Григорьевич никакого повода для панибратства не давал и смотрел в глаза допрашиваемому сурово и холодно.
Глаза у начбеза были зелено-серые и меняли окрас то ли в зависимости от того, как падает свет, то ли от мыслей начальника, то ли просто от того, что он моргает.
В глазах его то чётко виднелась зеленца, не яркая изумрудная, а болотная, то вдруг почти в то же мгновенье глаза его становились цветом дождливого неба без намёка на зелень.
Это было очень странно и необычно, не замечать эту особенность внешности Геннадий не мог и мысленно страшно злился сам на себя за то, что ему вообще есть дело до глаз охранника и до его духов, словно он баба какая-то…
Но пахло от Шагаева действительно так приятно, свежо и в то же время сладко, что Михалкин не мог это игнорировать.
И сначала с раздражением подумал, что одеколон этого чудилы, наверное, стоит как его месячный заработок, а потом ему самому захотелось купить себе такие же духи.
Когда эти не пойми откуда взявшиеся мысли начали его бесить, он подумал даже, что, быть может, у этого Андрея какие-то специальные «рабочие» духи, с какими-нибудь феромонами, которые действуют на мозги и помогают ему при допросах, ну что-то типа новой сыворотки правды.
Иначе как объяснить, что ему не все равно, чем от начбеза пахнет, ведь никогда раньше Гена к мужикам не принюхивался…
Мысль о том, что это не духи, а какое-то психотропное оружие, не показалась Михалкину бредовой, он очень любил смотреть документалки по телику и конспирологические теории были ему не чужды.
Думать о том, что на него оказывают психологическое воздействие, в этой ситуации оказалось даже приятно.
Ведь одно дело, когда ты в трезвом уме и твёрдой и несёшь полную ответственность за свои слова, и совсем другое — чувствовать себя жертвой гипноза или «шпионских духов».
Геннадию было так спокойнее, и он с радостью поверил в эту галиматью.
Сейчас ему было очень трудно разобраться в своих ощущениях. С одной стороны, в кабинете начбеза было уютно, светло и прохладно. Эта просторная комната с модной отделкой в причудливом хай-тек стиле, где всё от пола до потолка было белое, и только огромный плоский компьютерный монитор добавлял сюда красок, светясь инопланетно-синим светом.
Такая обстановка положительно влияла на настроение Геннадия, потому что он был уверен, что в этой комнате никого и никогда не били, а значит, и он может не опасаться этого.
Но с другой стороны, никто не мог дать гарантию, что сейчас этот хвалёный Андрюха не кликнет своих дружков и Гену не отведут в какой-нибудь подвал для пыток.
Да и вообще, Михалкина напрягала эта стерильная, дорогая обстановка; освежитель воздуха, который периодически распылял ароматы магнолии и шипел при этом, как змея.
Бесшумный кондиционер, такой дорогой и необычный компьютер, что Гена не мог понять, где же у него процессор.
Стол из цельного полированного куска дерева, и даже эти белоснежные кожаные кресла на колёсиках страшно раздражали Геннадия, хотя сидеть в них было удобно, и можно было себе представить, будто находишься не в комнате, а в салоне дорогущей иномарке.
Но простой работяга Михалкин к такой роскоши не привык и чувствовал себя в кабинете у Шагаева как дохлая муха в белужьей икре.
То и дело в нём закипал пролетарский гнев, и ему хотелось дать в морду Андрею Григорьевичу не столько за эти дурацкие вопросы, которые он задаёт, сколько за то, что он весь такой из себя буржуй!
В отличие от Геннадия, начбез вообще, казалось, не испытывает никаких чувств по отношению к собеседнику.
Он вёл допрос деловито и отводил глаза от Гены, лишь когда то ли записывал, то ли помечал что-то в своих бумажках.
И лишь поначалу, когда Гену только привёл сюда участковый, было заметно, что Андрей Григорьевич проявляет к собеседнику живой интерес, сличая его слова с паспортными данными.
А потом казалось, что Шагаев задаёт вопросы чисто механически, а сам при этом думает о чём-то своём.
Несмотря на такую показную беспристрастность начальника, бедняга Михалкин всё равно чувствовал себя как на иголках, когда этот разноглазый начальник уже по второму кругу спрашивал:
— И что же, вам не показать странным, что Серафим Артёмович пропал куда-то?
— Нет, не показать… Я-то откуда знаю?! Я что, няня ему?! У меня своих дел нету? я следить за ним должен?! Мне никто не говорил, что я должен следить за соседями и стучать на них! А что, должен, да?! Что, сейчас опять тридцать седьмой год что ли, да?!
— Успокойтесь… Отвечайте, пожалуйста, по существу… Когда вы в последний раз видели Серафима Артёмовича?
— Да хрен его знает, вашего Серафима! Дни так бегут, что уже и не помню, когда чего было… Сегодня что у нас??? Вторник… Ну, вроде в пятницу… Да, вреде в пятницу, ещё до выходных, вместе постояли-пок@рили на площадке от силы минут десять, и всё…
— О чем вы говорили?
— А я что помню! Я что, всё должен помнить?! Ну, о погоде говорили, о том, штормах… О том, что море грозное стало, что загубили планету эти п@скуды… Ну, вот и всё, вреде…
— Какие п@скуды?
— А то вы не знаете… П@ндосы! Масоны! Всё вы прекрасно понимаете и без меня…
— О чем конкретно вы говорили?
— Да не знаю я! Не помню я! Так потрещали о том о сём, выкурили по паре с@гарет и разошлись! А что, нельзя?! Нельзя, да?! Уже с соседом нельзя парой фраз перекинуться?! Я что, какой-то преступник, теперь по-вашему?!
— А Серафим?
— Что Серафим?!
— Серафим Артёмович тоже не преступник? Или, как вы думаете, мог бы он пойти на преступление?
— Не знаю… Не знаю, он не друг мне… Мы с ним общались так, только когда к@рить выходили. Он как раз напротив меня жил, дверь - в - дверь, я ещё и удивлялся, как это его мамаша ему к@рить разрешает…
— Почему вы сказали «жил»? Вы думаете, он умер?
— Кто умер?! Серафим?! Когда умер?!
— Это я у вас спрашиваю…
— А я-то откуда знаю?! Я не понимаю, вы что, думаете, что я его грохнул что ли или что?! В чём вы меня обвиняете?! В убийстве что ли?!
— Геннадий Сергеевич, вас никто ни в чём не обвиняет, это стандартные вопросы. Наш сотрудник пропал, мы должны разобраться…
— Так разбирайтесь! А я тут при чём?! Я устал как собака, после работы! Я жрать хочу! Меня приволокли сюда, как какого-то уголовника. Какое вы имеете право?!
— Никто вас надолго удержать не собирается, но это ваш гражданский долг, человек пропал — вы обязаны помочь  его отыскать…
— Ничем я вам не обязан! Я его знать не знаю, этого вашего Серафима! Он вообще, по-моему, чуть-чуть с приветом, вечно не от мира сего… Да и внешне ходит постоянно в чёрном, заросший весь… Как сектант какой-то… Моя Лизонька его боялась, всегда лицо ручками закрывала, когда видела его… Исчез он?! Ну и хрен с ним! Я тут причём?!
— Вы испытываете к Потёмкину личную неприязнь, так?
— Кто такой Потёмкин? Это Серафим Потёмкин, что ли?
— Да… Серафим Артёмович Потёмкин… Вы испытываете к нему неприязнь?
— Это с какого перепуга?! Нахрена он мне нужен?! Я его знать не знаю… Мы с Юлькой вообще в эту квартиру меньше года назад переехали… Я его даже фамилию не знаю…
— Ну, вы же сами сказали, что он вашу дочку пугал, вам это, наверное, неприятно было?
— Я такого не говорил…
— Вы сказали: «Моя Лизонька его боялась, лицо руками закрывала, когда его видела...».
— Ну да… Ну и что?! Дети всегда себе каких-нибудь Бабаек придумывают… Она вон и отца моего алкаша боится, когда мы в деревню к бабушке приезжаем, так что, мне теперь отца убивать что ли?
— Вы считаете, что Серафима Артёмовича убили?
Кто, по-вашему, мог это сделать?
— Да ёпрст! Опять двадцать пять! Я ж вам говорю! Не знаю я! Чтоб он провалился, этот ваш Серафим! Век бы его не видеть! А не пошёл бы он козе в трещину! Грёбаный ваш Серафим! Все, давайте завязывайте! Мне надоел этот цирк! Я домой хочу…
— Ну хорошо… Хорошо, Геннадий Сергеевич… Почему вы так волнуетесь? Вам же нечего бояться и нечего скрывать, ведь так?
— Я устал! Вы понимаете это или нет?! Я есть хочу, мне завтра на работу, жены дома нет, она дочку на курорт повезла, пока ещё бархатный сезон… А я один как проклятый и работаю, и жрать себе говорю! А вы доколупались до меня с этим чёртовым соседом. Он мне на хрен не упал! Как я ещё это вам объяснять должен?! Не знаю я его! Не знаю, где он и что с ним, мне похрену! Понятно?!
— И всё-таки, когда вы с ним общались в пятницу, не показалось ли вам его поведение странным, может, он был какой-то взвинченный, нервный? Или, наоборот, делился своими планами на жизнь? Вы про моря говорили… Он собирался на курорт?
— Да нет вроде… Ничего такого… Говорили, потому что моя Юлька с Лизой сейчас там отдыхают… Вот я этот разговор и начал, потому что по телику сказали, что, мол, американцы сами шторма научились делать, ну чтобы нам навредить. Погода - это теперь тоже оружие… А он нет, ничего такого про поездку не говорил…
— Он вёл себя как обычно, или что-то в его поведении вас всё-таки насторожило? Ничего странного не заметили?
— Да не знаю я! Не знаю! Вроде как обычно себя вёл… Странно? Ну да, он всегда себя странно ведёт, как притрушенный малёха, я бы наоборот удивился бы, если бы он нормальным вдруг стал…
— А в чём проявляется его асоциальное поведение? По-вашему, Потёмкин — социопат?
— Чего???
Глядя в бараньи глаза Михалкина, Шагаев понял, что Гена таких слов не знает и ничего толкового ему не скажет, и всё, что ему оставалось, — отпустить Геннадия с миром, пока тот окончательно не изошёл на пену от злобы и голода.
Андрей Григорьевич сунул ему визитку и заученно-стандартной фразой просил позвонить, если он вдруг встретит Потёмкина или если вспомнит что-то важное.

  ***

Допрашиваемый покинул кабинет начальника службы безопасности с такой прытью, что с первого взгляда можно было подумать, будто скорости ему передаёт поджопник, который ответил ему Андрей Григорьевич.
Но на деле Гену никто и пальцем не тронул и грубым словом не обидел, и он ушёл от ненавистного охранника, окрылённый чувством собственного важности, оттого насколько легко ему удалось обмануть этого напыщенного индюка.
«Воистину говорят, лучшая защита — это нападение!» — думал он. Воистину это так! Восклицал он мысленно снова и снова, и его распирало от того, как легко ему удалось отбрихаться.
Ещё пару минут назад он казался сам себе жалким потливым ничтожеством, а теперь он гордился собой при мысли, что этот начальник только с виду крутой, а сам наивный, словно чукотская девочка.
Всю дорогу домой радостные восклицания в его голове путались с матершинной бранью, и сердце его колотилось от ощущения вновь обретенной свободы, но как только он зашёл в подъезд и поднялся на свой этаж, вновь увидел двери Серафима, эйфория, окрылявшая Гену ещё пару минут назад, вдруг сменилась тоской и беспокойством.
Его вдруг посетила мысль, что Шагаев не отпустил бы его просто так, что наверняка за ним следят, а в квартиру, пока его не было, уже успели понатыкать «жучков» и скрытых камер.
Дома было темно и тихо, и Гену вдруг охватил почти детский ужас.
«Да чтоб тебя черти задрали, Серафим! Это всё из-за тебя! Дурак ты старый!» В сердцах проклинал Михалкин соседа.
«Неужели тебя и правда убили?» — рассуждал про себя Геннадий, включая свет во всех комнатах и в коридоре. «Так если тебя убили, то и меня могут грохнуть?!» — задался мужчина страшным вопросом и включил оба телевизора, тот, что в гостиной, и тот, что на кухне, на музыкальные каналы. «Что ж ты мне такое втюхал тогда?! И на хрена я вообще связался с тобой, придурком?!» — обратился он мысленно к воображаемому Серафиму. «Может, оно больших денег стоит?!»
Подумав о нечаянном богатстве, Геннадий вновь воспрял духом, и параноидальные мысли его отпустили. Он решил всё-таки вскрыть контейнер и проверить, что же такое оставил на хранение у него той ночью шизонутый сосед. Хотя, конечно же, помнил, что Потёмкин категорически запретил ему это делать. Но любопытство всё же оказалось сильнее, чем инстинкт самосохранения.
Поколебавшись недолго, Михалкин встал на табуретку и полез в антресоль в прихожей.
Вслепую шарясь там руками, он никак не мог нащупать желаемого. Чем больше он рылся, тем ближе становилась истерика. «Украли! Украли, сволочи!» — думал он и уже почти был готов разрыдаться от ужаса и бессилия, но, слава богу, под руки ему наконец-то попался старый-престарый дедовский ватник, и ему тут же полегчало.
Хотя он понимал, что найти телогрейку ещё ничего не значит, и не факт, что контейнер на месте. С замиранием сердца он спустился вниз со стула и залез в рукав. И  был счастлив, обнаружить там жестяную коробочку!
«Слава богу! Значит, и правда не догадались, что сбрендивший Фима всучил мне эту хрень», — посетила Геннадия благостная мысль.
И он, ободренный находкой, почти побежал в комнату, чтобы открыть заветный тайник там. Хотя поначалу он хотел это сделать на кухне, но тут почему-то ему показалось, что лучше это сделать в спальне.
Там, за закрытой дверью и тёмными  шторами, лучше сохраняется ощущение конфиденциальности, чем на кухне, где нет ни двери, ни штор, а лишь только неплотно закрытые жалюзи.
Хотя Михалкин, конечно же, понимал, что с улицы не возможно разглядеть, что же там такое у него в руках, но всё же взволнованный мужчина решил поддаться импульсу и пошёл в спальню.
Кровать была не заправлена, одеяло лежало на ней комком, напоминая огромное мышиное гнездо.
На кресле и на журнальном столике валялись шмотки, а пол был знатно припарёшен его грязными носками.
За те две недели, что жены не было дома, он успел превратить уютную квартиру в холостяцкую берлогу. Хотя обычно у них дома благодаря стараниям Юли всегда была почти идеальная чистота.
Поначалу, оставшись один, Гена пытался блюсти тот порядок, к которому его приучала жена, но потом плюнул на это и, пока его девчонки отдыхают, тоже решил «расслабиться».
В царствующем бардаке Михалкин чувствовал себя максимально комфортно и решил заняться уборкой лишь накануне возвращения своей хозяюшки и дочки.
Гена включил люстру, потом ночник, но яркий свет ему показался лишним, и он снова щёлкнул выключателем, тусклый светильник остался единственным источником света.
Гена, в повседневной-то жизни мнительный и неуравновешенный, сейчас разволновался до крайности. И почти не помнил себя, его состояние было уже близко к аффекту, когда он запер дверь, окна зашторивать не пришлось, потому что их никто и не открывал.
Если бы Юля видела, какой беспорядок творится кругом, она наверняка закатила бы грандиозный скандал, ведь, когда она дома, единственное, что нарушало порядок, это разбросанные игрушки Лизоньки.
Но Юля с дочкой будет на море ещё неделю. По утверждению педиатров, девочке необходим морской воздух, ведь почти сразу после рождения ей поставили диагноз, который папа не мог запомнить и выговорить, но знал, у дочки подозревают какую-то врожденную, трудноизлечимую болезнь лёгких.
Этот страшная новость прозвучала как гром среди ясного неба, когда, казалось бы, всё наладилось и в жизни началась белая полоса.
Михалкин работал как проклятый, но всё же его старания были вознаграждены, и мечта осуществилась; он смог выкупить «Газель» и теперь работал сам на себя.
После этого его обычная зарплата показалась ему настолько жалкими копейками, что он не мог поверить, что когда-то они могли выживать на эти деньги целый месяц.
Теперь он зарабатывал раза в три, а то и в четыре больше и перевёз Юльку и Лизоньку в эту новую квартиру. Теперь им придётся платить ипотечный кредит в течении пятнадцати лет, но это показалось им всё же лучшим вариантом, чем всю жизнь кормить оборзевших арендадателей.

Всё было хорошо, но вскоре выяснилось, что доченька болеет. Теперь свободных денег у них вообще не было, всё уходило на лекарство, а то, что оставалось, нужно было откладывать на поездки к морю, которые, по словам врачей, были для Лизоньки жизненно необходимы.
Гена дочку обожал, и не он один, мама, конечно, тоже, но и все их друзья и близкие умилялись тому, какой Лизонька спокойный, общительный и артистичный ребёнок. Она могла непроизвольно, не проделывая над собой ни единого усилия, состряпать такую мордюху, что все хохотали от милоты, и любые шкоды и капризы ей тут же прощались…
Поэтому, загоревшись идеей о том, что в приступе безумства сосед всучил ему что-то ценное, окрыляла наивного Геннадия: «Этот охранник, он ведь даже ничего про коробочку-то и не спросил... Может, он и не знает, что Фима спёр у них чего-то... Он же сказал только, что Потёмкин пропал, что ищут его... А про эту хреновину этот козёл и не заикнулся...»
Думал Михалкин, в очередной раз поддавшись нахлынувшей на него эйфории, которая вот-вот опять обратится в чёрную меланхолию, которая скоро перерастет в неистовую радость, и так по кругу до бесконечности, пока он наконец не выяснит, что же там такое в кейсе, и не успокоится.
На вид жестяная коробочка была не больше портсигара.
Да и на первый взгляд это была не коробочка, даже не кейс и не шкатулка, а просто цельный кусок жестянки.
Увесистый, чёрный, небольшой, без крышки.
Гена никак не мог сообразить, как это открывается, и уже было даже решил принести болгарку, чтобы аккуратненько распилить эту железяку.
Но вдруг он случайно с силой нажал на центр сверху, и крышечка плавно поднялась сама собой, как старый видеомагнитофон.
Изнутри вдруг отчётливо повеяло холодком и даже пошёл ледяной пар.
Гена ахнул! Он никак не ожидал, что внутри этой неприметной коробочки окажется настоящая криокамера.
Но к огромному разочарованию Михалкина, там не было ни золота, ни бриллиантов, ни даже белого порошка, в азотном холоде лежала крошечная стеклянная капсула с прозрачной жидкостью.
Ампула была обычная, такая же, как из-под пенициллина, только меньше и скорее напоминала одноразовые капли для глаз. «Может, это какой-то яд?» — подумал озадаченный Геннадий и уж в сотый раз за этот день мысленно обругал Серафима по матушке...
Благоразумнее было бы, конечно, запрятать назад злосчастную ампулу, а, дождавшись утра, просто выбросить её вместе с коробкой.
Но Михалкин уж слишком поддавался азарту и решил идти до конца. Краюшком своей тёплой бархатной рубашки он надавил на тонкий кончик капсулы, та приятно хрустнула, не выдержав такого натиска.

Сразу же завоняло чем-то химическим. Запах был тошнотворный, но, несмотря на это, Гена всё же рискнул поднести капсулу к носу, будто он не был и без того уверен, что воняет именно от неё.
«Фу-фу-фу! Что это за дрянь!» — негодующе вскрикнул он и начал кашлять, как чихотошный, сдерживая подступающую к горлу рвоту.
Открытую капсулу было не положить, не поставить так, чтобы не пролить жидкость. И Гена растерялся, не знал, что с ней делать, и очень испугался, что вдохнул с дуру так сильно, что теперь вдруг может заболеть чем-то, если содержимое окажется и вправду ядовитым веществом.
Он кашлял не переставая, сотрясаясь всем телом, его «чихотошный» припадок закончился тем, что в конце концов он уронил ампулу на прикроватную тумбочку, на которой стоял ночник.
Комментируя свою эту неловкость, он грязно выругался сквозь кашель.
Через пару минут приступ наконец-то закончился, и он открыл форточку, с наслаждением вдыхая августовский ночной воздух. Вонь не выветривалась из носа и горла, но теперь хоть его перестало мутить, и кашель тоже прошёл.
Михалкин хоть и не был таким уж чистюлей, но всё же не решился вытирать вонючую лужицу с тумбочки собственной рубашкой. И не придумал ничего лучше, чем использовать как тряпку один из своих ношенных носков, которые тут в спальне валялись повсюду скрученные в нелепые комочки и с первого взгляда напоминали то ли грибные шляпки, то ли огромных чёрных улиток.
Гена вытер тумбочку, зашвырнул носок поглубже под кровать и тут же пожалел об этом: «Блин! Теперь же будет лежать-вонять!» Но делать было нечего, он закинул носок по привычке очень далеко, доставать его было лень.
Комната проветрилась, Гена подуспокоился и тут только почувствовал, насколько он действительно голоден, ему показалось, что если он сейчас же не поест, то упадёт в обморок.
Те четыре беляша, которые он съел в обед на работе, запив горячим чайком из термоса, за еду он не считал.
Он вообще ничего не считал за еду, кроме борща. А борщ ему было готовить некому, конечно, он мог бы попробовать приготовить его и сам, но разве он сравнится с вкуснючим Юлькиным, поэтому даже и не пытался…
Почти месяц уж как питался бедолага в основном пельменями и яичницей с колбасой, вот и сейчас тупо уставившись, в похолостяцки обнищавший холодильник он думал почти с шекспировским трагизмом: «Пельмени или яйца?»
Яйца, конечно же, оказались для Геннадия предпочтительней, и он принялся готовить яичницу с жареным луком и колбаской.

Оба телевизора и в комнате, и на кухне были включены на разные музыкальные каналы и орали каждый на свой лад.
И если поначалу такая какофония успокаивала, то теперь эти завывания бесталанных попсовых певцов показались Геннадию даже зловещими…
Он пощелкал каналами и остановил свой выбор на каком-то нецветном фильме то ли про немцев, то ли про любовь, а может, и про то, и другое разом.
Михалкину было все равно, что происходит на экране, он сейчас был полностью погружён в свои мысли и вспоминал тот пятничный вечер, когда они к@рили с Серафимом в подъезде.

***

На допросе у ненанавистного Геной иначбеза он не врал. С Серафимовым они не дружили, и куда он исчез, Гена тоже понятие не имел, а уж тем более никак не был причастен к его исчезновению.
Он действительно хоть и недолюбливал этого странного мужика, но никогда зла ему не желал.
То, что тогда в пятницу они просто болтали по пустякам, тоже было правдой.
Гена смотрел Рен-ТВ, там говорили о том, что американцы научились использовать погоду в качестве альтернативного оружия. И теперь могут с лёгкостью рассылать шторма на русские моря и обрушивать ураганы на их города.
Гену очень взбудоражил этот репортаж, и не известно, что для этого стало большей причиной: то, что его жена и дочка сейчас на море, или всё-таки выпитые четыре баночки светлого п@ва.
Но, выйдя п@курить во время очередной рекламы, он очень обрадовался, что Фима вышел тоже. Уж больно ему хотелось обсудить с кем-то эту информацию про шторма. На худой конец для этого сгодился даже дебельнутый сосед.
К сожалению, собеседник из Серафима был никудышный, и как Геннадий не старался живописать ему весь масштаб надвигающегося армагеддона, реагировал он вяло, безучастно и лишь только из вежливости поддакивал, а сам в это время думал о чём-то своём.
Такое поведение собеседника Гену выбесило, но не удивило. Сосед всегда был таким, очень странный.
Косматый, с нечесаной длинной бородой, с длинными сальными волосами. Вечно в чёрной косоворотке и вечно в одних и тех же тёмно-синих джинсах.
То ли байкер, то ли рокер, то ли сектант? Молчаливый увалень неопределённого возраста.
По виду Серафиму легко можно было дать как тридцать, так и шестьдесят лет.
Ну, так как он жил с мамой, а Татьяна Ивановна на глубокую старушку не тянула и, в отличие от шизанутого сыночка, была женщиной приветливой и деятельной, то, стало быть, и Серафим ещё нестарый человек.
Странный он оказался не только Михалкину, и по району ходили упорные слухи, что он больной на голову, то ли аутист, то ли шизофреник.
И в это можно было бы легко поверить, но Серафим работал на самом крупном градообразующем предприятии их города. Фирма «Чистые руки» производила бытовую химию и была частью гигантского московского холдинга, который изготавливал мыльную продукцию не только для внутреннего рынка России, но и на экспорт.
В «Чистые руки» устроиться было непросто, зарплаты там были московские. И все немало удивлялись, как могло так повезти этому дурочку Серафиму, ведь он трудился там не просто рядовым сотрудником, а занимал какую-то начальственную должность.
Иногда складывалось такое впечатление, что Потёмкин и сам точно не знает, кем он работает. Это возмущало людей  и они еще больше начинали презирать убогого Серафима…
Но Михалкин не так чтобы очень уж не любил этого «Бабайку», как называла его Лизонька.
"Ну, дурачок и дурачок… Мало ли на Руси дурачков…" — временами философски рассуждал Геннадий насчёт странного соседа…
Но это было до того, как по вине Серафима за Михалкиным явился участковый и поволок его на допрос к начальнику службы безопасности тех самых «Чистых рук». Теперь, после того как он из-за Фимы натерпелся такого страха и проблем, он вспоминал про соседа с гораздо большей злобой и крыл его мысленно на чём свет стоит!
И себя Гена ругал тоже. За то, что тогда, после их неудавшегося разговора на лестничной клетке, он открыл дверь, когда сосед явился к нему в три часа ночи.
Набулькавшись п@вом, Геннадий мирно спал и видел десятый сон. Как вдруг в дверь принялись звонить, как на пожар. Он открыл, не задумываясь, и спросил грубо и сонно:
— О, Фима…. Тебе чё надо?!
— Я не Фима, я Серафим Артёмович… Можно войти?!
— Да похрену. Не хрен делать, я спать хочу…
— Да, ты прав…. Не важно, не важно…. Можно войти???
— Нет! Я в трусах! Давай, говори, что хотел, и катись отсюда…
— Я тут подумал, что вы…. Что ты…. Человек легковнушаемый, но бдительный, ведь так???
— Чего??? Ты че, окончательно с катушек съехал?! Разбудил меня среди ночи чтобы мозгоправством заниматься?! Ты че, совсем дебил! Мне завтра на работу, я не высплюсь из-за тебя!!!
— Нет-нет, Гена, погоди, не закрывай дверь! Это очень важно, поверь мне! Может, я всё-таки войду на минуточку, пожалуйста, это и правда очень-очень важно…
— Нет, сказал же! Говори быстро и шуруй отсюда по-хорошему!!! Понял?!
— Ну хорошо…. Хорошо…. Воля твоя…. Только выслушай меня, Бога ради…
— Ну!!!
— Помнишь, ты накануне говорил о том, что американцы разрабатывают секретное оружие, что даже погоду теперь могут использовать как оружие, помнишь?
— Ну и че?! Это было вечером, а сейчас ночь! А до тебя что, только дошло, что ли?!
— Да нет же, нет, дело не в этом, я об этом знаю давно…. И это делают не только американцы, но и мы тоже…. Я бы даже сказала, что мы на ступеньку выше, чем наши заокеанские конкуренты…. Поверь мне, поверь, ведь я знаю, о чём говорю, я сам работаю на них, на правительство. Наша фирма «Чистые руки» — это только перекрытие, понимаешь….. Мы там не мыло делаем….. Далеко не мыло…. Нет, вернее, открытая часть, там действительно завод бытовой химии, а вот если спуститься вниз, в подвал, в  бункер, то там…. секретная лаборатория по производству химоружия, и я там работаю, понимаешь…. Ты веришь мне, Гена???
— Угу, понятно…. А твоя мама знает?
— Нет, что-ты! Никто не знает! Я бы и тебе не сказал, но…
— Да я не об этом, я имею в виду, твоя мама знает, что у тебя обострение? Приступ начался, да? И чем помочь тебе? Таблетку дать, может, какую, или дурку вызвать? Давай маму твою разбудим, она-то знает, что делать…
— Гена, я не сумасшедший! Вот возьми, сохрани у себя, пожалуйста…. Только не открывай! Ни в коем случае не открывай! Бога ради, не открывай, Геночка! Я тебя умоляю…
И Гена непроизвольно взял из рук соседа какую-то жестяную коробочку, то ли портсигар, то ли лампасьетку
Руки у Серафима дрожали, так что это заставляло Михалкина в очередной раз убедиться в его неадекватности, поэтому спорить с безумцем ночью, будучи почти голым, мужчине хотелось меньше всего…
И он не стал всучать коробочку назад, а лишь сонно буркнул: «Ну ладно, давай!»
И бесцеремонно закрыл дверь прямо перед носом чокнутого соседа, а тот всё не унимался:
«Гена, ты только не открывай, я умоляю тебя, не открывай! И не говори никому, что я передал тебе это! Если кто-то придёт забрать, не верь, жди меня, я приду и сам заберу! Гена! Гена! Ты слышишь, ты понял?! Ты главное не открывай коробку, это смертельно опасно, ты понял меня, Гена?!»
Той ночью, разглядев коробочку получше, Геннадий вообще подумал, что это какая-то бесполезная вещь, а всё остальное шизику просто-напросто показалось в бреду.
Но коль уж человек так просил спрятать, Гена всё же не смог отказать даже дурачку, и, засунув футляр в рукав дедовской телогрейки, зашвырнул его подальше на антресоль. И не задумывался над этим всерьёз, пока за ним не пришёл участковый…
***
Полностью погружённый в эти свои тревожные воспоминания, Михалкин сам не заметил, как заглотил яичницу.
Кажется, он всё ещё был голоден, и чтобы наесться, ему пришлось выпить две кружки сладкого чая с колбасными бутербродами.
Вот теперь, кажется, желудок был полон. Гену клонило в сон. Идти купаться было лень, и он пошёл в спальню, с облегчением заметил, что там, слава богу, не воняет, но было очень холодно. Он закрыл форточку и увалился спать прямо в одежде.
Перед сном он продолжал мысленно проклинать Серафима. Потом почувствовал щемящую тоску по дочке и жене, а потом захрапел благостно и мощно.
Обычно жена его толкала, не давала спать на спине, но этой ночью Геннадия никто не будил...
Не помешал ему спать и чудом оживший носок. Тот самый, которым он вытер пролитую жидкость с тумбочки. Тот самый, давно не стираный, вонючий...
Теперь, напитавшись непонятной жидкостью, носок вдруг обрёл невиданную для себя плотность и стал больше похож на каучуковый шарик, чем на матерчатую вещь. Но что хуже всего, он действительно ожил!
Пока Михалкин спал беспробудным и безмятежным сном, чёртов носок сам собою выкатился из-под кровати и стал прыгать по всей комнате, и было в этом что-то злое и ужасающее будто нечистая сила играется с ним...
Сначала носок прыгал далеко от спящего человека, но потом вдруг отпружинил от стены и прыгнул Геннадию прямо в солнечное сплетение. Бедняга закричал от боли и страха как ошпаренный, но дьявольский носок не дал ему проораться в полную силу, уже через мгновенье носок, словно настырный маленький ёж, заполз Гене в рот, а потом в глотку!
Той ночью тридцатилетний Гена Михалкин умер от удушья...
Прибывшие на место происшествия полицейские заключили, будто бы скучающий по жене мужчина решил поразвлечься сам с собою, а для остроты ощущений хотел чуть придушить себя носком, но не рассчитал и подавился им насмерть.
А начбез Андрей Шагаев и вовсе никаких протоколов не составлял, а лишь сделал в своей секретной папке с четырьмя нулями вместо обычного номера одному ему понятную запись:
«Михалкин Геннадий Сергеевич — № 63.
26.08.2023 — 200».