Шестая невозможность

В тот год в городе Б. не было дождя с февраля по ноябрь. Колодцы обмелели до такой степени, что воду черпали кружками, а не вёдрами, и старая Шушан, владелица прачечной напротив Армянской церкви, говорила, что вода пахнет теперь глиной и чем-то ещё.
Я работал тогда корректором в типографии Хачатуряна — единственной, которая ещё не закрылась. Каждое утро я приходил к шести, включал лампу и принимался сверять слова с их предполагаемыми оригиналами. Это занятие научило меня недоверию: я видел, как буква за буквой ускользает смысл, как одно предложение, переписанное второпях, способно перевернуть целую философию. Однажды я нашёл в газетной корректуре фразу «Бог умер в субботу» — вместо «Бог умертвил субботу». Хачатурян рассмеялся и сказал, что оба варианта, пожалуй, верны, но первый — печатать нельзя.
Я вспоминаю об этом, потому что именно в те дни я встретил человека, изменившего моё представление о том, что значит верить — или, точнее, о том, что происходит с разумом, когда он осознанно принимает невозможное за действительное.
Его звали Артавазд. Я увидел его впервые на заднем дворе типографии, где он стоял у колодца и смотрел вниз с таким выражением лица, словно ожидал увидеть на дне что-то живое. На нем был джемпер, не по сезону тёплый, а на голове — шляпа, которую в этом городе не носили уже лет тридцать. Лицо — морщинистое, сухое, с тёмными кругами под глазами — казалось одновременно старческим и младенческим, как у тех людей, которых жизнь не столько состарила, сколько высушила.
— Вы корректор, — сказал он, не поворачиваясь.
— Откуда вы знаете?
— По пальцам. У корректоров всегда испачканы указательный и средний палец правой руки. Но у вас, кроме того, обкусаны ногти — а это значит, что вы не просто сверяете, но и думаете над тем, что сверяете. Между ними — пропасть.
Я не нашёлся, что ответить. Он поднял глаза от колодца и посмотрел на меня — взгляд был мутный, но в нём было что-то такое, что заставило меня не отвернуться: не мудрость, нет, а скорее какое-то нечеловеческое терпение, как у человека, который давно привык ждать и перестал различать, чего именно.
— Я хочу показать вам кое-что, — сказал он. — Приходите сегодня в восемь вечера на Длинную улицу, к дому с зелёными ставнями. Там, где рос инжир, пока его не срубили.
Я пришёл. Дом с зелёными ставнями я знал — стоял на углу, и инжир действительно срубили прошлой осенью, когда сосед пожаловался, что корни разрушают фундамент. Теперь на этом месте торчал обрубок, обросший мхом.
Артавазд ждал во дворе. Он сидел на низкой каменной скамье и перед ним на земле лежали шесть предметов: перочинный нож, глиняная чашка, кусок мела, медная монета, птичье перо и маленький свинцовый слиток. Каждый предмет лежал на отдельном квадрате белой ткани, и все шесть квадратов были разложены в два ряда — три сверху, три снизу — с такой точностью, как если бы расстояние между ними имело зн
— Садитесь, — сказал он. — Я расскажу вам историю. Но сначала — условие. Вы не должны спрашивать, правда ли это. Не потому, что я буду лгать, — а потому, что сам вопрос уничтожит то, что я собираюсь передать.
Я сел на землю напротив него. Было тепло, хотя солнце уже село, и воздух пах перегретым песком.
— Когда мне было семнадцать лет, — начал Артавазд, — я жил в Тифлисе и учился у старика-ювелира, который делал серьги и браслеты для армянских и грузинских женщин. Он был человек точный, скупой на слова и сведущий в свойствах каждого металла. Однажды он сказал мне: «Золото не боится огня, но боится ртути. Серебро не боится ртути, но боится серы. Медь не боится серы, но боится уксуса. Каждый металл имеет свою слабость, и слабость эта — не в том, что его разрушает, а в том, что он не может игнорировать». Я запомнил эти слова, хотя тогда не понял их. Я думаю, он говорил не о металлах.
Он замолчал и взял со стола глиняную чашку. Подержал её в руках и поставил обратно.
— В двадцать лет я переехал в Константинополь. Там, в квартале Фенер, я встретил человека, который каждое утро, ровно в шесть, садился у окна своей лавки и в течение получаса представлял себе невозможные вещи. Не мечтал — нет, он именно представлял, как если бы эти вещи уже происходили. Он говорил: «Сегодня к обеду ко мне придёт слепой и попросит нарисовать ему портрет его жены, которую он никогда не видел». Или: «Сегодня ночью дождь пойдёт вверх, от земли к небу». Или: «Я найду в рыбе, которую куплю на рынке, золотой зуб, в котором заключена записка, написанная на языке, которого не существует».
Я спросил Артавазда, сбывались ли эти вещи.
— Вот в чём дело, — сказал он, и голос его стал тише. — Некоторые — да. Но не так, как он ожидал. Слепой пришёл — но не за портретом, а чтобы продать старую карту. Дождь не пошёл вверх, но в ту ночь колодец, который был сухим уже два года, наполнился водой. Рыба оказалась пустой — но в желудке кошки, которая украла эту рыбу со стола, нашли медную монету, которой не было ни в одном каталоге.
Он помолчал.
— Я не говорю, что невозможное сбывалось. Я говорю, что реальность — сдвигалась. Как вода, которая, если долго на неё смотреть, перестаёт казаться плоской.
Наступила ночь. В небе зажглись звёзды. Артавазд взял перочинный нож и положил его на ладонь.
— Я прожил всю жизнь, пробуя повторить то, чему научился у того человека из Фенера. Каждое утро — шесть невозможных вещей. Не ради того, чтобы они случились, — вы слышите? Не ради результата. А потому что сам акт воображения — того, что не может быть, — меняет того, кто воображает. Как ртуть меняет золото. Не разрушает — но делает другим, и обратного пути нет.
— И что изменилось? — спросил я.
Артавазд посмотрел на меня — долго, внимательно, с тем особым терпением, которое я заметил при первой встрече.
— Я перестал отличать память от вымысла. Не сразу — это заняло годы. Но теперь, когда я вспоминаю свою жизнь, я не могу сказать, какие события произошли, а какие я представил себе каждое утро, сидя у окна. И знаете — это не пугает меня. Это освобождает. Потому что если я не знаю, было ли что-то — значит, оно могло быть. А если оно могло быть — значит, оно было. Для меня. Для меня — это всё, что имеет значение.
Он протянул мне свинцовый слиток.
— Возьмите. Это не дар и не символ. Просто — возьмите. А завтра утром, когда сядете за корректуру, попробуйте представить себе невозможное. Одну вещь. Самую невозможную, какую сможете вообразить.
Я взял слиток.
На следующее утро я сел за стол в типографии, включил лампу и развернул гранки. Первая фраза гласила: «Всё, что существует, когда-то могло не существовать». Но рука наборщика — то ли случайно, то ли нет — сместила слова и  буквы, и получилось: «Всё, что существует, не может перестать быть невозможным».
Я долго смотрел на эти слова. Потом взял карандаш и, впервые за все годы работы, не стал исправлять ошибку.