Все женщины - зло. Седьмой столик

Глава 53. Седьмой столик

Три года назад

Весна в Петербурге выдалась холодной. Снег падал вместе с дождём, ветер гнал по набережным колючую сырость, и даже днём казалось, что солнце забыло дорогу в этот город. Небо висело низко — серое, тяжёлое, как свинцовая крыша.

По улице Достоевского, прячась под зонтиком, торопилась миниатюрная девушка с длинными тёмными волосами, в сером пальто. Она что-то ворчала себе под нос — то ли на ветер, то ли на промокший асфальт, то ли на весь этот город, который никогда не умел встречать весну по-человечески.

Её звали Вера Адмантова. Она была круглой сиротой: родители погибли в автокатастрофе, когда Вере едва исполнилось пять. Всё, что у неё осталось, — это бабушка, которая взяла девочку под опеку и воспитала, как умела. Вера росла примерным ребёнком: хорошо училась, помогала по дому, никогда не перечила. Всю свою нерастраченную любовь она отдавала бабушке. А бабушка — несмотря на свой ворчливый характер — обожала Веру так сильно, как только может любить женщина, потерявшая дочь и нашедшая в этой девочке смысл жизни.

Вера бежала по мокрому асфальту, ничего не замечая вокруг. Прохожие оглядывались ей вслед — слишком стремительной была эта хрупкая фигурка под чёрным зонтом.

— Снова опаздываю на работу из-за этих пар в университете, — бормотала она в пространство. — Вячеслав Валерьевич опять будет недоволен.

Вдруг из-за угла вылетел чёрный дорогой джип, лихо проехал через огромную лужу — и окатил Веру с головы до ног.

Она промокла насквозь.

— Козлина! — крикнула она вслед уезжающей машине, но джип даже не затормозил.

Вера вбежала в ресторан «Астория», стараясь прошмыгнуть незамеченной мимо управляющего. Ресторан располагался на Невском проспекте и считался одним из лучших в городе — не для простых смертных. Там часто можно было увидеть известных артистов, политиков, людей, чьи имена мелькали в новостях. Внутри мерцали большие хрустальные люстры, по вечерам играла живая музыка, и даже запахи здесь были другими — дорогими, чужими.

Вера быстро юркнула в комнату для персонала. Там уже переодевался её друг Степан — добрый парень с зелёными глазами и рыжими, как у лисы, волосами. Они учились вместе на последнем курсе педагогического, готовились стать учителями младших классов, а пока подрабатывали официантами.

— Вера, что случилось? — Степан вытаращился на неё. — Ты как будто в Неве освежилась перед работой.

— Не спрашивай, долго рассказывать. Чёрный джип наехал на лужу и окатил меня водой.

— Эти богачи, — Степан покачал головой. — Они не видят дальше своего носа. Вера, не переживай. Я тебя прикрыл, никто не заметил.

— Спасибо тебе, — Вера обняла его. — Ты настоящий друг. Что бы я без тебя делала?

Степана шутя называли рыжим и конопатым, но он не обижался. Он дружил с Верой  с первого курса: вместе гуляли по Петербургу, ходили в кино, вместе устроились сюда официантами. Казалось, ничто не могло разрушить их дружбу.

Вера переоделась в форменную блузку, поправила волосы, взяла записную книжку и принялась за работу. В этот дождливый день посетителей было много.

— Вера, — раздался за спиной голос управляющего Вячеслава Валерьевича. — Ты сегодня обслуживаешь седьмой столик.

Она обернулась. Перед ней стоял полный мужчина, но с умным, цепким взглядом.

— Седьмой? — переспросила Вера. — Но это же VIP-столик. Может, Степан его обслужит?

— Не спорь. Я сказал — ты. Точка.

Он развернулся и ушёл, оставив Веру одну посреди гулкого зала.

Она расправила плечи, взяла блокнот и направилась к седьмому столику, не зная, что через несколько минут её жизнь изменится навсегда.

На полпути остановилась у высокого зеркала в золочёной раме — таких в «Астории» было много для гостей, но сейчас оно отразило её саму. Вера поправила волосы, убрала выбившуюся прядь за ухо, чуть подкрасила губы, которые успели выцвести за день. Взглянула на своё отражение: серые глаза, тонкие брови, уставшее, но живое лицо.

— Ничего, — прошептала она. — Держись.

Из зала доносился приглушённый звон посуды, запах дорогих духов и смех. Сквозь стеклянную перегородку она увидела их: мужчины в дорогих костюмах, женщины в вечерних платьях, украшения поблёскивали при свете люстр.

— Богатые люди такие же обычные, —  прошептала Вера. — Не надо их бояться.

Она перевела дыхание и шагнула в зал.

Она подошла к седьмому столику, поправила на ходу блокнот и подняла глаза.

За столиком сидело несколько мужчин. Дорогие пиджаки, расслабленные позы, полупустые бокалы. Обычная компания успешных людей, привыкших, что их обслуживают. Но один из них сидел чуть в стороне. Тёмные кудрявые волосы падали на лоб. Очки в тонкой оправе чуть сползли на кончик носа. Он не участвовал в разговоре, не смеялся — просто сидел и смотрел перед собой. Устало. Отстранённо.

Вера замерла на секунду. Он поднял голову. Их взгляды встретились.

У него были тёмные, почти чёрные глаза. Глубокие, бездонные. Она не могла отвести взгляд. Он — тоже.

Кто-то из его друзей что-то сказал, засмеялся, толкнул его в плечо. Он не отреагировал. Всё смотрел на неё. Вера почувствовала, как у неё перехватило дыхание, щёки стали горячими.

Она отвела взгляд первой — резко, как будто обожглась. Поправила волосы, одёрнула блузку.

— Добрый вечер, господа, — сказала она голосом, который показался ей самой чужой. — Меня зовут Вера, я буду обслуживать ваш столик. Что желаете?

Мужчины оживились. А он молчал. Всё ещё смотрел на неё — теперь чуть насмешливо.

Друг толкнул его локтем:

— Андрей, ты хоть что-то будешь?

— Виски, — сказал он негромко, не отводя взгляда. — Один кубик льда.

Вера кивнула, записала и развернулась, чтобы уйти.

— Вера, — услышала она за спиной.

Она обернулась.

— У вас  красивые серые глаза, — сказал он. — Это редкость.

Она не знала, что ответить. Комплимент прозвучал не как дежурная любезность, а как наблюдение. И от этого стало неловко и приятно одновременно.

— Спасибо, — сказала она.

Она ушла от столика и сразу почувствовала: он провожает её взглядом. Спина горела.

Через несколько минут Вера вернулась с подносом. На нём стояли изысканные блюда — что-то с трюфелем, что-то под незнакомым соусом, украшенное микрозеленью, маленькие тарталетки с икрой. Она аккуратно расставляла их перед мужчинами, стараясь не смотреть в сторону Андрея. Но он и сам на неё уже не смотрел — сидел отстранённый, холодный, будто между ними и не было того мгновения, когда их взгляды скрестились и замерли.

Она мельком услышала их разговор.

— Андрей, — Борис отодвинул бокал. — Ну нельзя же всех женщин под одну гребёнку.

— Борис, я слышу слова подкаблучника, — Андрей даже не повернул головы.

— Допустим. Но я счастлив. У меня жена, сын. Что может быть важнее?

— Подожди пару лет. Когда она разведётся и заберёт квартиру, в которой будет жить другой.

— Мы любим друг друга, Андрей. Я в ней уверен, как в себе.

— Значит, тебе повезло. Исключение. Один на миллион. А в остальных случаях женщины выходят замуж, чтобы потом оставить мужчину у разбитого корыта.

— Ты слишком жесток, — Борис покачал головой.

— Я реалист.

— Нет, ты обиженный человек, который не хочет этого замечать.

— Скажешь это через пять лет, когда Марина сядет тебе на шею.

— Не сядет.

— Уже села.

— Андрей, прекрати.

— Ладно, — Андрей откинулся на спинку стула. — Живи в своей розовой вселенной. Пока можешь.

Вера стояла за его спиной и слушала. Ей стало холодно. Не от ветра — от его голоса. Сухого, замёрзшего, как лёд.

— Ты перегибаешь палку, — снова сказал Борис.

— Я говорю правду. И тысячи мужчин готовы её подтвердить. Женщины — сущее зло. Продажные, лживые, меркантильные. Нельзя в них растворяться. Нельзя показывать любовь. Нельзя брать ответственность. Они не дети. Оставь им квартиру — через год там будет жить хахаль. Заплати алименты — они уйдут на его машину.

— А если не все такие?

— Все, Борис. Просто не все успели это показать.

Вера сжала поднос так, что побелели пальцы. Она шагнула к столику.

— Добрый вечер, — сказала она ровно. — Ваш виски. Один кубик льда.

— Спасибо, — Андрей даже не посмотрел на неё.

— Это вы со своей бывшей разговариваете?

— Что? — он поднял голову, и в глазах мелькнуло удивление.

— Судя по вашим словам, вы до сих пор с ней на кухне спорите. А она давно ушла. Вы остались один. Со своей обидой. И теперь учите других ненавидеть.

Борис одобрительно хмыкнул. Андрей сжал челюсть так, что желваки заходили.

— Умная девушка, — сказал он холодно. — Поэтому на вынос и работает.

— А вам бы, — ответила Вера, глядя прямо в глаза, — в шахтёры пойти.

— Я — известный журналист. А… почему в шахтёры?

— Потому что они спускаются в темноту. Работают в грязи, в холоде, в пыли. Рискуют жизнью. И не жалуются. Они просто делают своё дело. А вы? Вы даже в собственную душу спуститься боитесь. Вам страшно посмотреть правде в глаза. Легче кричать на весь зал, что все женщины — зло. И прятаться за очками.

Он прищурился, но не перебил.

— Вы боитесь темноты, Андрей. Не той, за окном, а той, что внутри. Потому что знаете: если спуститесь — увидите там себя. Не героя. Не жертву. Просто человека, который когда-то любил. И у него не хватило сил это пережить.

— Вы много на себя берёте, — процедил он.

— Я говорю то, что вижу.

— И что же вы видите?

— Труса, который прикрывает свою боль ненавистью. Сильные так не делают. Сильные признают: мне больно, я ошибся, я боюсь. А вы придумали целую теорию, чтобы ничего не чувствовать. И другим советуете то же самое. Не жить. Прятаться.

Он снял очки, медленно протёр стёкла, надел обратно.

— Вы смелая, — сказал он. — Для официантки.

— А вы трусливый, — ответила она. — Для журналиста, который учит других правде, а сам от своей бежит.

За столом повисла тишина. Даже ложки перестали звенеть.

— Хотите совет? — спросила Вера уже мягче.

— Валяйте.

— Найдите человека, который выслушает. Не учителя. Не подписчика. Не того, кто будет кивать и поддакивать. Просто человека. И скажите ему правду. Хотя бы один раз. Вслух.

— У меня нет друзей, — усмехнулся он горько. — Они все стали подкаблучниками.

— Тогда начните с себя.

Она хотела уйти, но он остановил её — не словом, взглядом.

— Вера, — сказал он тихо. — Для вас у меня есть предложение.

Она обернулась.

— Я буду хорошо платить. Вам не придётся больше носить подносы и терпеть чужие капризы. Я одинокий, состоятельный мужчина. Вы красивая, умная, смелая. Мы оба взрослые люди.

Она смотрела на него — спокойно, без страха, без брезгливости.

— Вы предлагаете мне стать вашей содержанкой?

— Назовите как хотите.

— Я назову так, как есть, — ответила она. — Вы хотите купить моё тело. Потому что боитесь, что даром вам его никто не даст. Вы не верите, что можно просто любить. Без денег, без квартир, без сделок. Вы превратили любовь в рынок. И теперь сами на этом рынке продаёте себя — по кускам. Деньги, статус, цинизм. А внутри — пустота.

Он пытался что-то сказать, но она не дала.

— Я не продаюсь, Андрей. И вам не советую покупать. Человека, который продаётся, вы всё равно не купите. Вы снимете его на ночь, на месяц, на год. Но он уйдёт. Потому что его там нет. Так же, как и вас там нет.

Она развернулась и пошла к другому столику. Ровно, спокойно, не оглядываясь. Поднос, салфетки, заказ. Работа есть работа.

Андрей остался сидеть за седьмым столиком. Снял очки, положил на стол. Посмотрел на своё отражение в стекле — чужое, далёкое. Надел очки обратно. Взял бокал, поставил, не отпив.

В его броне появилась трещина. Тонкая, почти незаметная. Он не мог её признать, но она была.

Вера разносила заказы в другом конце зала, не глядя в его сторону. Но она знала — он всё ещё там. И смотрит.