Все женщины - зло. Андрей Белогорский

Глава 52. Андрей Белогорский

Белогорский лежал на больничной койке, когда медсестра сказала, что можно пользоваться телефоном. Он схватил его сразу — проверить канал. Там было триста новых комментариев под вчерашним постом «Как распознать стерву до первого свидания».

Трое поддержали. Один написал: «У тебя крыша едет, Белогорский». А кто-то прислал пятьсот рублей на «лечение душевных ран».

Андрей усмехнулся. Даже тут, в палате, он оставался тем, кем стал шесть лет назад. Тем, кто знает правду о женщинах.

Он отложил телефон и уставился в потолок. Белая плитка. Серая трещина у лампы. Тишина, густая, как кисель.

Он потёр переносицу — очки сползли, привычный жест. Он носил их с шести лет. Без них мир превращался в акварельное пятно. С ними — в слишком чёткую картину.

И вдруг воспоминание пришло само. Не спросило разрешения. Просто встало перед глазами.

Ему двенадцать.

Отец бил мать. Не каждый день, но достаточно, чтобы Андрей с детства выучил этот глухой звук — кулак о тело. Мать не кричала. Она вообще почти не общалась с сыном. Кормила, проверяла уроки, водила к врачам — и молчала.

В тот день, когда Андрей вернулся из школы, отец стоял в прихожей, застёгивая сумку. Он не смотрел на сына. Мама была на кухне у окна и смотрела в пустоту. Она не плакала.

— Пап, — спросил Андрей тонким, мальчишеским голосом. — Ты уезжаешь в командировку?

Отец поднял на него глаза. В них не было ни капли сожаления.

— Слушайся маму, — сказал он и ушёл, громко закрыв за собой дверь.

Тишина стала зловещей.

Андрей зашёл на кухню. Очки сползли на кончик носа.

— Мам, папа ушёл?

Мать поставила чайник на плиту.

— Да.

— Он вернётся?

— Нет. Он ушёл к любовнице.

Андрей опешил. Он и не догадывался, что у отца есть другая. Ненависть кольнула его.

— Я буду помогать тебе, — тихо сказал Андрей. — Я уже большой. Я тебя не дам в обиду.

Она посмотрела на сына холодно.

— Ты похож на него, — сказала она, взглянув на его большие очки. — Такой же беспомощный.

Она отвернулась к окну и больше никогда не проявляла свою любовь к сыну.

В школе Андрея обижали за очки. Говорили: «Очкарик», «четырехглазый». Одноклассники толкали в коридоре. Однажды очки упали на пол, и Игорь, который больше всех над ним издевался, наступил на дужку.

— Что, очкарик, теперь ты слепой, как крот? — сказал Игорь, смеясь со своими дружками. — Как же ты ботаником станешь?

Они толкнули Андрея и ушли. Он поднял очки — согнутые, с треснувшим стеклом. Весь урок сидел сжавшись, глядя на расплывчатую доску.

— Мария Ивановна, позовите Андрея к доске, — сказал ехидно Игорь. — Он желает решить задачу.

Одноклассники начали тихо хихикать.

— Андрей Белогорский, подойдите к доске и покажите одноклассникам, как надо решать задачу, — мило произнесла учительница.

Она любила Андрея за его ум и доброту.

Он встал и начал медленно двигаться. Всё вокруг расплывалось, но он стеснялся в этом признаться. Один из одноклассников подставил ему подножку, и Андрей упал. Все начали смеяться.

— Тише, класс! — громко сказала Мария Ивановна, стуча указкой по парте.

Андрей вернулся домой после школы. Он не жаловался маме. Положил очки на стол. Мама, Софья Степановна, подняла их, покрутила в руках.

— Сломали?

— Да, — тихо сказал Андрей. — Я нечаянно…

— Беспомощный, — сказала она равнодушно, как констатировала факт. — Весь в отца.

Она починила очки скотчем. Не купила новые. Не погладила по голове. Просто сказала: «Смотри, не сломай ещё».

Андрей надел их. Скотч блестел на солнце. В школе дети снова показывали пальцами.

Он не жаловался. Мария Ивановна разводила руками: «Мальчики есть мальчики».

Андрей уходил в библиотеку. Много читал, учился.

Воспоминание схлынуло. Андрей моргнул. Потолок. Белая плитка. Капельница.

Он потёр переносицу — очки на месте. Скотча давно нет, оправа дорогая, тонкая. Но внутри он всё ещё тот мальчик, которого чинили скотчем.

Расслабление не наступило, потому что следом, как вторая волна, пришло другое воспоминание.

Ему тридцать. Ей двадцать три.

Они познакомились на закрытой презентации, куда он пришёл как журналист — брать интервью у известного режиссёра. Он уже был не тем начинающим мальчиком из дешёвой газеты. У него было имя, хорошая позиция в крупном издании, постоянные заказы. Не олигарх, но крепкий середняк.

Она стояла у окна с бокалом. Светлые волосы падали на плечи, улыбка — как с картинки.

— Вы Белогорский? — спросила она. — Я читала вашу статью о театре. Вы очень тонко написали.

Андрей поправил очки — привычный жест, когда волновался.

Она не отвела взгляд. Просто смотрела на него с любопытством.

— Я Даша, — сказала она, улыбнувшись.

Он поверил ей сразу.

Даша звонила первой. Спрашивала про его статьи, про интервью, про то, как он добился успеха.

— Ты такой умный, Андрей, — говорила она. — Я никогда такого не встречала.

Он верил каждому слову, потому что очень хотел верить. Потому что мать не говорила ему ничего такого никогда. Потому что в школе его обижали — а здесь такая женщина и смотрит на него как на героя.

Андрей ушёл в любовь, как в омут с головой. Начал дарить подарки: сначала маленькие — цветы, книги, духи. Она улыбалась, целовала в щёку.

— Ты слишком добрый, — сказала Даша. — Не надо тратиться.

Он тратился ещё больше.

Она не работала.

— Я ищу себя, — говорила она. — Творческий человек не может быть привязан к офису.

Андрей не спорил. Он зарабатывал достаточно, чтобы обеспечить её: квартира в центре, дорогая машина. Рестораны чуть не каждый день.

По утрам он вставал раньше. Варил ей кофе по-турецки, как она любила. Нёс в постель. Она ещё спала — красивая, растрёпанная.

— Доброе утро, — шептал он. Поправлял одеяло, целовал в плечо.

Очки запотевали. Он не вытирал. Ему нравилось видеть её размытой — так она казалась ещё прекраснее.

— Ммм, — она открывала глаза. — Принёс, дорогой?

Он кивал. Садился рядом, гладил её по руке, говорил: «Ты моё счастье». Она улыбалась неискренней улыбкой.

Он не замечал.

Она просила деньги постоянно.

То на платье. То на ужин с подругами. То маме на лечение. Он отдавал.  Редактор давал аванс — она тут же просила.

— Ты же меня любишь? — спрашивала она.

— Больше жизни.

— Тогда переведи, мне сейчас очень нужно.

Андрей сделал ей предложение через полгода.

Ресторан, свечи, кольцо с бриллиантом. Он опустился на одно колено при всех.

Сердце колотилось где-то в горле. Очки запотели — от волнения, от свечей.

— Ты выйдешь за меня, Даша?

Она посмотрела на кольцо, потом на него.

— Да, наверное, — сказала равнодушно.

Он не расслышал «наверное». Он был так счастлив, что не заметил её холодных глаз.

Белогорский узнал правду через два месяца.

Она забыла ноутбук на кухне. Андрей хотел посмотреть погоду — открыл, а там не закрыт чат с подругой Даши. Он не хотел читать, но взгляд упал на строчку:

«Он такой слепой, просто ужас. Вчера опять перевёл десять тысяч, а я была у Олега. Он не догадывается, дурак. Смешно».

«Олег? Тот новый?»

«Да. Он в постели лучше, а этот даже не спрашивает, куда я хожу. Верит мне безоговорочно. Носит деньги, глупый. Кофе в постель каждое утро, говорит "люблю". Приставучий, как бурьян. Как бы от него быстренько отвязаться, но успеть прибрать к рукам квартиру, машину. Может, он умрёт — какое бы это было для меня облегчение».

«А когда свадьба?»

«Не знаю. Кольцо красивое. Продам потом».

Он читал и не верил. Перечитал три раза. Потом начал листать выше. Там были ещё сообщения. За полгода.

Она смеялась над ним с любовником. Над его очками, над тем, как он носит кофе в постель, как говорит «люблю», над его доверием.

«Он как щенок, — писала она. — Такой преданный, доверчивый. Я ему уже три раза говорила, что моя мама болеет, а он деньги всё присылает. Мама здорова, ха-ха. Такого беспомощного дурака я ещё не встречала».

Он стоял в коридоре. У него тряслись пальцы. Очки запотели — от злости, от слёз, от обиды. Он медленно снял их, протёр краем футболки. Надел обратно. Мир стал резким — слишком резким. Он бы предпочёл остаться слепым.

Даша вернулась и застала его с ноутбуком. Она не испугалась его реакции, не извинилась за боль, что причинила.

— Читать чужие переписки нехорошо, Белогорский.

— Ты всё это время мне врала? — спросил он. Голос не дрожал. Он сам не знал, как это у него получилось.

— Ну и что? — она закатила глаза. — Сам виноват. Нельзя быть такой тряпкой. Я тебя презираю.

— Я тебя любил.

— Ах, любовь, — она усмехнулась. — Любовь не кормит. Ты мне дал то, что мне было нужно: деньги, статус. А душу я нашла в другом месте.

— Зачем ты согласилась выйти за меня?

— Ты хочешь знать правду? — она покрутила кольцо на пальце. — Ради твоих денег, ради кольца с бриллиантом. Оно мне понравилось, продам его. А ты думал, что ради тебя, такой тряпки? Кстати, в постели ты слабак. — И она засмеялась.

Он ушёл в ту же ночь. Переночевал в отеле. Не хотел оставаться и видеть, как она уходит.

В  номере отеля он снял очки, положил на тумбочку. В размытом свете ночника комната выглядела чужой.

Он подумал: «Без очков я почти слепой, но я лучше буду слепым, чем снова доверюсь женщинам. Они — сущее зло».

Потом надел очки обратно. Спрятал их в карман — словно можно было спрятать себя самого.

Кольцо Даша не вернула. Квартира осталась его, но он не мог там жить — слишком обстановка напоминала о ней. Он сдал её и съехал в другую.

И с тех пор поклялся: больше никогда не приносить кофе в постель. Никогда не писать записок «люблю». Никогда не переводить деньги на карту. Никогда не быть «хорошим». Никогда не брать ответственности.

Пусть теперь эти твари думают, что он козёл. Лучше быть козлом, чем тряпкой. Лучше быть одному.

Он закрыл глаза и вдруг вспомнил себя в пыльной школьной библиотеке, худого, в очках, заклеенных скотчем. Тот мальчик дал себе слово: когда вырастет, никто не посмеет назвать его беспомощным.

Мальчик вырос. Слово он сдержал.

За окном играло лето. А внутри у него была зима, которая длилась уже десять лет.