Улица Мира

Из многих, на планете, улиц Мира
мне выпала одна – она струилась
вдоль берега реки и повторяла собой
её стихийные изгибы.
По ней из школы я брела часами,
а без неё – минуту напрямик.
На ней стояли сталинки, хрущевки
и брежневки.
В последнем из домов:
панельном, тонкостенном, безбалконном –
прекрасном доме детства моего –
на реку выходили окна детской.

Река носила родственное имя – Сестра,
и нам с сестрой была подругой.
Прекрасно подходили ветви клёнов
для самодельных маленьких качелей
и над водой взмывающих тарзанок.
Имелась рукотворная запруда,
где лодочная станция ютилась
на "мировском" – пологом – берегу.

Бывало, наша речка замерзала
быстрей, чем приходили снегопады.
На стареньких "снегурках" мы въезжали
на гладкий лёд, и за руки с сестрой
по рукавам реки неслись, как будто
мы юные отважные голландцы
из книжки о серебряных коньках.
А в толще льда виднелись пузырьки,
листва, трава и маленькие рыбки.

Мне помнится, черёмуха цвела,
сидели мы втроём на косогоре:
и мама говорила нам с сестрой,
что, если вдруг военная тревога,
и бомбы прилетят разрушить город,
а мы не вместе будем в это время,
то встретиться приходим в это место.
Тогда была холодная война,
холодная весна
и, в целом, зябко.

С любовью к хэппи-эндам сообщаю:
– до детства напрямик не так уж долго,
– у новостроек больше нет фамилий,
– качаются вселенские качели,
– оттает всё, что вмёрзло в толщу льда,
– сестра и мама живы,
и однажды
когда-нибудь
всему настанет мир.