Театр

Т е а т р
Михаилу Волонтиру                1.
Святое назначение ТЕАТРА –
будить умы и просвещать сердца.
В нём прошлое и будущее завтра –
вся наша жизнь, которой нет конца.

Простые и возвышенные чувства,
полёт души, любой её порыв
отобразит высокое искусство,
по мере сил познав и объяснив.

Какими просветлёнными глазами
мы смотрим в заповедный мир кулис,
где плачут настоящими слезами
над судьбами Офелий и Ларис!

И кто осудит «страсти роковые» ,
бросающие  нас то в хлад, то в жар,
когда в сердцах безумно, как стихия,
царит Его Величество ТЕАТР.
2.
           «Отелло»

Он погибал на репетициях, роняя фразы невпопад.
Какой-то серенькой синицею над ним кружила чайка МХАТ.
Он вновь и вновь других копировал, осознавая свой позор.
И – полный  ярости шекспировой прогнал артиста режиссёр.

В пролёты улиц звёзды сонные глядели с выси голубой.
Он шёл, бездарный и оплёванный, врагами и самим собой.
И ледяной петлёй змеиною, чтоб задушить наверняка,
сжимала грудь периферийная непроходимая тоска…

Но вот – премьера… Ламп свечение. Под тёмным гримом бледный рот.
И бредовое ощущение, что сцена – тот же эшафот.
И тишина, такая мёртвая, что рук до лба не донести…
И Дездемона распростёртая…
И режиссёрское: - Прости…
          3.
   « Г а м л е т»

Мой друг актёр, не бывший, не пропавший,
однажды даже Гамлета сыгравший,
заслуженный, добившийся всего,
в сердцах, во время дружеского пира,
обрушился внезапно на Шекспира,
а с ним и на себя же самого.

-Ах, Гамлет, Гамлет!
Все впадают в раж.
Но кто тот Гамлет? Странный персонаж,
дичок, фантом, придуманный Шекспиром,
обожествлённый театральным миром
за то, что может ныть, дерзить, хамить,
с дебильным воплем «быть или не быть?»
Да БУДЬ же, милый! Кто тебе мешает?
Так нет же, в муках изводя себя,
всё время ищет, судит, обличает,
в «безумии» Офелию сгубя
и мать…
Но не сразив всех подлецов,
бездарно гибнет сам, в конце концов.        
И что? Исход был сразу предрешён.
Ты отомстил. Но сам не отомщён.
Лишь, может, в небесах душа девичья,
тебя простив, помолится в слезах,
да череп на заброшенном кладбище,
в могиле осыпавшейся, впотьмах,
того, кого ты в детстве целовал,
ощерит, вздрогнув, гибельный оскал…
И вот когда познал я, что всё боле
то в мыслях, то в делах роднимся мы,
я в панике бежал от этой роли,
морочащей меня, как от чумы.
Какое к чёрту «Быть или не быть?»
Живи! Доколе Жизнь дозволит жить.
А «Гамлета» не бросят режиссёры,
и рвущиеся в «Гамлеты» актёры,     
хотя есть «Ричард Третий», «Макбет», «Лир»…
Да будет театр!               
Да властвует Шекспир!
Но я, коль вновь кого-то выбирал бы,
то радостно Мальволио сыграл бы.
4.
     Статисты

Театр опустел. Погашены огни.
В гримёрных тишина. На сцене мглисто.
Лишь только за кулисами в тени
с помрежем пререкаются статисты.

Сейчас они – герои и шуты,
ведущие творцы житейской драмы.
Пусть не для них пылают солнца рампы,
зато они с Шекспирами на «ты».

Вот Гамлет. Вот Отелло. Вот Фальстаф.
Что ни субъект – Качалов иль Остужев…
Но «пом» задёрган, голоден, простужен,  
орёт: - Подите к чёрту! Я устал!..
Ему ведь тоже снится пьедестал,
и мнимый жар успеха в сердце вьюжит!..

А эти – удивительный народ.
Их муки – бесполезны и бесцельны.               
Но все они не могут жить без сцены.
Вкусивший сцены тайно славы ждёт.

Когда премьер читает монолог,
статист стоит, насмешлив и неистов,
и думает: «А где ж здесь божья искра?
Вот мне бы эту роль! Уж я бы смог…»

Театр провинциально неказист.
И режиссёр – увы! – не Станиславский.    
Но иногда чудесно, словно в сказке,
владыкой дум становится статист.
 
Солнцепоклонник! Маг! Факир на час!
Он до конца запомнит то мгновенье,      
когда его ( единый в жизни раз! )
к высотам духа взвило вдохновенье.
   
Он знает: никогда не повторить
ему тот миг счастливый и бесценный.
И он уже прощается со сценой,
едва познав, как тяжело  т в о р и т ь.

Он не придёт на завтрашний спектакль.     
И режиссёр, сменивший гнев на милость,
пожав плечами, буркнет: - Как же так?
ещё не понимая, что случилось.
               
                5.
В открытости и тайне лицедейства
один закон всегда велик и чист:
несовместимы гений и злодейств
в душе артиста, если он Артист.

Играя самых разных персонажей,
порою даже ненавидя их,
большой артист всегда и всем докажет
гуманистичность помыслов своих.

Шекспировская сказка о влюблённых,
неповторимый чеховский сюжет
вдруг всколыхнут в душе ошеломлённой
всё то, чему названья даже нет.

И горло сумасшедшим спазмом стиснет
(спасибо вам, Островский, Шоу, Сартр…),        
и веришь, бесконечно веришь жизни,
совсем забыв, что пред тобой театр.
               
                6.
        Провинциальные актрисы
Лидии Грачёвой

Катюши… Лизы… Беатрисы…
( От роли к роли столько вех!)
Провинциальные актрисы,
я свято верю в  ваш успех!

В вас столько воли и азарта,
надежды, радости и зла.
Ах, только выпала бы карта,
и чтоб судьба не подвела!

О  Мельпомена, матерь драмы,
будь откровенна до конца,
зачем так больно и упрямо
твоё Искусство жжёт сердца?

И этим девочкам бесценным,
Тебе мечтающим служить,
неужто на подмостках сцены
весь век чужою жизнью жить?

Дерзайте, девочки! Дерзите!
В шипах и терниях ваш путь.
Пусть тяжело, пусть вялый зритель -
назад уже не повернуть.

Играя счастьем и любовью,
рискуя собственной судьбой,
вы знаете, какою кровью
даётся счастье  б ы т ь   с о б о й?

Тут выстоять и выжить надо.
И пусть порой тоска гнетёт –
за смелый выбор ваш награда
вас обязательно найдёт.

Закружит душу сладкий вихорь.
И кто-то скажет:– Жизнь – игра.
Но крикнет режиссёр: – На выход!
И вы – лицом в прожектора,
в юпитеры… А зал – пустыня.

Лишь на галёрке в уголке
девчонка худенькая стынет
с программкой скомканной в руке.

Она трепещет, как тростинка,
её глаза ещё сухи.
Но за одну её слезинку
Господь простит вам все грехи.
               
             7.               
        Оперетта

Сколько музыки и света,
сколько радости в сердцах…
Оперетта, оперетта,
это ж просто – ох и ах!

Блещет, буйствует, смеётся.
И от этаких страстей
сердце зрительское бьётся,
как от страшных скоростей.
               
             8.
Наваждение

Как много  безоглядно позабыто
имён и лиц в круговороте дней.
И только лишь Наталья и Эвита
порой всплывают в памяти моей.

Ну как могло подобное случиться,
чтоб в промежутке трёх далёких лет
с киноактрисой, а затем с певицей
был кратко связан молодой поэт.

Я в пору ту был от любви свободен,
легко влача свой холостяцкий гуж.      
И, видимо, был Господу угоден
союз заблудших одиноких душ.

Ах, эти мимолётные романы
(внезапных чувств безумный звездопад),
что так вначале жарки и желанны,
а отгорев, гнетут и тяготят.

И уж когда приходит расставанье,
то, будто тяжесть сбрасываешь с плеч.
Нелепое короткое прощанье
и обещанье новых скорых встреч.

Хотя обоим в этот миг понятно,
что в жизни будет всё наоборот.
Минувшее промчалось безвозвратно,
и всё, что в нём, лишь только эпизод.

И вновь судьба текла привычным ладом,
и снова, то затишье, то гроза,
пока вдруг сердце не пронзили взглядом
прекрасные зелёные глаза.

Сразили, ослепили, погубили,
лишив покоя, приучив страдать.
О, сколько же я приложил усилий,
чтоб эту красоту завоевать!

Я с ней уже почти полжизни прожил,
в беде и в счастье, в стуже и в тепле.
Она одна мне ближе и дороже
всех самых милых женщин на земле.

Но почему Наталья и Эвита,
едва мелькнув в круговороте  дней,
как две звезды, как два метеорита
не гаснут в небе памяти моей?
         
              9.         
             Мим               

Искусство мима – то же ремесло.
Сквозь даль времён,из древности глубокой,
скорей всего, откуда-то с Востока
его по миру ветром разнесло.

Наверное, какой - то из владык,
устав от обличительных дастанов,
швырнул поэта палачам зиндана,
и вырвать повелел ему язык.

Он ожидал услышать стон и плач,
хрип о пощаде,
но, в смертельной муке,
вдруг у певца  з а г о в о р и л и  руки!
И онемел растерянный палач.

Бледнел  владыка. Трепетала чернь,
внимая жуткой перекличке жестов.
И в тёмных душах зарождался червь
сомнений, и прозрений, и протестов…

Кривлялись  молчаливые шуты,
к р и ч а щ и е  заламывая руки,
и страстные гримасы скрытой муки
ломали искажённые черты.

И шли на эшафот и на костёр,
не предавая кровных убеждений,
не признавая ложных обвинений,
над судьями верша  с в о й  приговор .

Любой из нас, по сути, тоже мим.
Как часто, в дни успехов иль отчаянья,
мы больше, чем словами, говорим
своим молчанием.

И отражаясь в тысячах  зеркал  –
в друзьях, в потомстве, в жизненных деяньях, -
глядим в себя сквозь призму мирозданья,
как будто сквозь магический кристалл.

…Спектакль окончен. Занавес упал.
Лишь я один стою в пустынном зале,
паяц с опустошёнными глазами,
полузабывший,  ч т о   и  к а к  играл.

Жизнь, пролистав с начала до конца,
прислушиваюсь к внутреннему гласу,
сорвать пытаясь с белого лица
трагически застывшую гримасу…
               
                10.
            З в е з д а

Могла блистать с Максимовой, с Плисецкой.
Тебе взахлёб пророчили – звезда!
Но доктора нашли загвоздки в сердце.
И сброшены пуанты навсегда.

Но ничего в душе не укротилось,
коль столько Богом звёздного дано.
Тебе драмсцена оказала милость,
тебя с восторгом приняло кино.

В киосках нарасхват твои портреты.
Но всё равно в душе болит Балет.
И ты в мечтах бессонных то Одетта,
то лучшая из всех былых Джульетт.

И часто, проходя мимо Большого,
но никогда не заходя в него,
ты снова в нём,
и снова, снова, снова ты слышишь
гул триумфа своего.

Не сознавая, что, взрывая чувства,
зовёт тебя в чужое бытиё
не просто твоё прошлое Искусство,
а прошлое девичество твоё.
               
              11.
          В е р т е п

Союз на грани сказки и науки
содружество весёлых мудрецов.
Ах, театр кукол, добрый театр кукол,
чудесный дом, где каждый – Образцов.

Здесь нам расскажут обо всём на свете,
взволнуют, рассмешат и обольстят.
Здесь взрослые хохочут, словно дети,
а дети, словно взрослые, грустят.

Здесь места нет застою, лени, скуке,
здесь с мастерством на равных колдовство.
И люди, оживляющие кукол,
одушевляют таинство его.

                12 
                Арена               

В грозных гулах торжественной меди,
в свете блицев, экранов, реклам, 
жизнь – арена великих трагедий
и банальных пустых мелодрам.          
         
Здесь в почёте те мысли и чувства,
что, как люди, на уровне схем.
Жить наполнено – это искусство
и талант, что даются не всем.

Жить терново, в ошибках не каясь,
без помарок и черновиков,   
пусть сбиваясь с пути, спотыкаясь,
но – как Пушкин! – на веки веков.

Только зрителю на представленье
боль и радость подайте всерьёз,
чтоб не лил на распятой арене
рыжий клоун искусственных слёз.

А под звуки весёлого скерцо,
потрясая ликующий зал,
разрывалось актёрское сердце,
создавая красивый финал.
               
               13.
      Клоун

О, как он шутил, изгалялся, гаерствовал,
как будто стремился себя превозмочь,
как будто упущенное что-то навёрствывал,               
как будто бы жить ему стало невмочь.

Но как пережить роковое страдание,
и как не предать ожидающий зал,
где хохот его жуткий, словно рыдание,
у зрителей спазмы в сердцах вызывал.

Народ заходился в истошном веселии.
–Да этот паяц просто смеха король!..
А он задыхался в тоске и истерике,
пытаясь смирить нараставшую боль.

И вдруг пошатнулся, упал, без движения.
К нему подбежали, пытаясь помочь.
Последняя роль. И антре в завершение.

Вчера умерла его юная дочь.
   
             14.
        Актёрский пляж. Ялта…

Актёрский пляж!
Престижный карнавал призваний,
званий, конъюнктур и судеб.
Кто здесь хотя б однажды побывал,
его уже вовек не позабудет.
            
Театр Жизни.Короли, шуты...
И берег моря – словно рампа сцены.
Лишь обострённей чувства и черты               
премьеров и статистов дерзновенных.

Перед Искусством вроде все равны.
Но, боже мой, как тонко и лукаво
и те, и эти здесь разделены
барьерами безвестности и славы.

Тут в спину желчно жалят шепотком,
пусти слушок – вернётся бумерангом.
Тут так-то посудачат кой о ком
по всем канонам табели о рангах.
         
«Тот с той развёлся… Этот – друг «Кита»,
его опять недавно наградили…
А та в «бикини», видите, вон та…
что ни сезон – в чужом автомобиле!..»

О, эта закулисная возня,
о, магия чужих и личных мнений!      
Мать Мельпомена, огради меня
от этаких «невинных» развлечений.

Ловлю вокруг характеры, черты,
в которых воплотилась бы прекрасно
душа неравнодушной красоты,
которую всю жизнь ищу пристрастно.

Вот фея из провинции, бледна,
не сводит гипнотического взора,
восторженной мечтой упоена,
с маститого седого режиссёра
(хотя при нём две дочки и жена).
Быть может, он заметит, снизойдёт,
предложит роль, в ней угадав чудесно
Офелию, принцессу Турандот…
и пригласит в Москву… Как это лестно!

Но мэтр пресыщен. Он устал от всех.
Он знает женщин. Видел в жизни виды.
Он помнит, что расплата за успех
всегда на грани боли и обиды.
И девочку к себе не позовёт,
хотя она достойна, в самом деле.
Какая ещё к чёрту Турандот?
Довольно у него своих Офелий!..

А вот киногерой – лауреат,
любимец худсоветов и народа,
под взглядами других, потупив взгляд
и стиснув зубы, спешно входит в  воду.
Он без дублёров снялся столько раз,
в его активе схватки, битвы, споры…
Он презирал массовку. Но сейчас
весьма охотно скрылся б за дублёра.

Но кто же виноват, что повезло,
что есть талант, фактура и удача?
Неужто радость обратить во зло,
предать себя, чтоб ничего не значить?    
Ну, нет! Сжигай взыскующий рентген,
а мы осилим и огни, и воды,               
и тернии признаний и измен,
не ждя пощады, не ища и брода.

Актёрский пляж!
Тебе я не арбитр,
и ни хулить, ни прославлять не волен.   
Ты для меня – плацдарм великих битв,
незримой крови и сокрытой боли.

Свободный от зарамповых страстей,
от всех твоих проблемок и пристрастий,
гляжу с улыбкой на смешных детей,
визжащих и хохочущих в воде,
единственных, кто в этот жаркий день
бесспорно  знают,       
что такое счастье .     9.9.84 г.

              15.               
            Бог балета.
Зажав в руке журнальчик, средь шума и молвы,
проходит старый мальчик по улицам Москвы.
Цветущ, подтянут, моден, в «техасы» ловко вбит,
хоть многим неугоден его пижонский вид.

Презрев души усталость, несёт он бремя лет,
и, как собака, старость бредёт за ним вослед.

Ах, от годов не деться и не спасти лица,
хоть жарко бьётся сердце у старого юнца.
Хоть он готов разбиться, чтоб Время задержать.
Но молодость, как птицу, в руках не удержать.
В других она, играя, нашла свой идеал…
Комедия простая окончена.
Финал!

Уходит бог балета.
И вслед ему, как свист,
в сердцах бросает лето
опавший жёлтый лист . 
               
            16.               
        М о д е л ь

Ах, душа моя Эличка, Элька,
фройляйн, мисс, синьоритка, мамзель,
ты уже не простая моделька,
ты давно мировая модель.

На известных вселенских показах,
на подмостках различных столиц,
ты одна из когорты алмазной
покорительниц Каннов и Ницц.

И любой кутюрье для престижа,
чтоб соперников вечных затмить –
всех и вся от Москвы до Парижа – 
был бы счастлив тебя залучить.

И платить запредельно  готовый
(средь Домов конкуренция зла),
чтобы ты в его стильных обновах
показалась и мир взорвала,
предлагая фанатам в угоду
вороха дорогого тряпья,
демонстрируя новую моду
и в придачу, конечно, себя.

Но когда, отойдя от соблазнов
этой жизни шальной и тупой,
постепенно, не сходу, не сразу
ты становишься прежней собой,
то в задрипанных джинсах иль шортах,
отдохнув от всея суеты,
так тебе хорошо и комфортно,
так покойна и радостна ты.

Но опять то звонки, то депеши,
рушат краткий налаженный рай: 
« Собирайся…Немедленно… Спешно…
Приезжай… Приплывай… Прилетай…»

И так тошно тебе и обрыдло,
в ранге вешалки модных одежд,
услаждать элегантное быдло
изожравшихся «звёздных» невежд.

Но железные цепи контрактов,
чуть ли не до скончания лет,
тебя вяжут де-юре, де-факто,
и спасенья до старости нет.

И опять ты выходишь картинно,
приказав себе слёзно : "Держись!»
на проклятый помост гильотинный,
заменивший пожизненно
Жизнь.               
              17.
          Балет Бирмы

В зал опоздав, прошёл на сцену.
Из-за кулис, как из-за ширмы,
смотрел, как вьются вдохновенно
блистательные танцы Бирмы.

В метели музыки и света
метались юные бирманки,
как будто на другой планете
загадочные марсианки.

Исполнен страсти и печали,
рождался «Танец со свечами».
Чужая жизнь, чужие речи…
смятенье, таинство, дерзанье,
круженье…
Но не гаснут свечи.
И всё в молчанье,
всё в прощанье…

Девчонки в огненных нарядах
метались с вызовом во взоре,
как серебристые наяды,
возникшие из пены моря.

Отточенность любого жеста,
литая пластика движений!
И вот они уже невесты –
так грациозно их скольженье.

И величавы ритмы храмов
в торжественных ударах гонгов.
И музыканты, словно ламы,
сидят над вереницей бонгов.

Беснуется амфитеатр.
Не так ли постигаем мир мы?
Тысячелетний древний театр –
магические сказки Бирмы.

А ночью снились до рассвета
дворцы и пагоды Рангуна,
где пели девушки – кометы
с глазами нежными, как луны.

Звучали чудно и печально
их удивительные речи.
И в летаргическом молчанье
бесстрастно угасали свечи.

             Н.М.

Бесконечное вечное действо,
одиозно банальная новь,
где сплелись доброта и злодейство,
страх и мужество, ложь и любовь.

По какой-то нелепой программе,
предназначено быть нам с тобой
рядовыми статистами в драме,
именуемой нашей судьбой.

В свете рампы, бесстрастном и грозном,
в пропылённом кулисном мирке,
кто заметит незримые слёзы
на измазанной гримом щеке?

В декорации улиц и скверов
мы уходим, забыв свою роль.
Только завтра всё та же премьера,
та же вера, отчаянье, боль.