Инкубация Ятроманта. Храмовый сон

I. Приготовление (очищение)

Семь дней он блюдет молчаливый пост,
Бежит от бобов, от вина, от мясного.
Лишь воду и хлеб, да цикория горсть,
Да мед диких пчел из улья лесного.
Омыл он члены в преддверьи ключей,
Натерся не маслом — растертою мятой,
И белым льном облекся, ничей,
Ни к жертве, ни к тризне, ни к пище заклятой.

Ни звезд не гадал, ни на дыме не выл,
Лишь слушал, как мерно капели вод
Выстукивают тетрактисом жил
Грядущий приход гармонийных нот.
Душа ж, воздержаньем облегчена,
Числа и формы вдыхала в сон.

II. Вхождение в абатон

Когда же Геспер с небес совлек
Последнюю складку дневных теней,
Вступил он в священный асклепиев круг,
Где камень поет под стопой камней.
Здесь кипарис не шумит, а молчит,
Воды стигийской темнеет лазурь,
И лавр за решеткой мерцает в ночи
Отсветом давних, дословных бурь.

Принес он лепёшку и воск медовый,
Возлил на алтарь молоко и тимьян,
И, простершись ниц, шептал не слово,
А само Число — безглагольный план.
Не просил: «Дай здоровье, верни мне зренье»,
А: «Яви эйдос, чья я здесь тень».
И жрец отвел его в усыпальню-зренье,
Где кончается ночь и рождается день.

III. Сон (собственно инкубация)

На шкуре овечьей, на правом боку,
Смежил он веки, вбирая тьму.
Сперва лишь гулы в ушном уголку,
Потом — тишина, равная всему.
И вот из безмолвия, точно из пены,
Возник поющий нетленный свет:
Там был не Змей, не псы-силены,
А сам целительный Первоответ.

Явилась не форма — но Форма форм,
Не лик, а Лик, что за каждым лицом.
Без рук врачевала, без трав, без корм,
Одним лишь сияньем, одним кольцом
Вращающейся гармоничной сферы,
Где печень — куб, а сердце — огонь,
И каждый орган не ждал премьеры,
А знал свой лад и держал ладонь.

И понял спящий, но зрящий зорче,
Что хворь не в желчи, не в флегме злой, —
А в сдвиге пропорций, в уклонной порче
Созвучья души с душой мировой.
Что здоровье — октава, а недуг — скрежет
Расстроенной, сбитой на четверть струны.
И бог-не-бог, а эйдос, рея,
Ему вернул анамнесиса сны.

IV. Пробуждение и истолкование

Пропел петух над восточной аркой,
Развеял дымку подземных стран.
Он встал, не разбитый, не мутный, не жаркий,
А словно циркулем обведенный стан.
Ни язв, ни рези, ни опухли прежней, —
Одна прозрачность в сырой заре.
И жрец-толмач из чертогов смежных
Спросил: «Что зрел ты в своем одре?»

Он не ответил речью земною,
А лишь ладонь положил на грудь:
«Там монада пела над головою,
Здесь демиургом стал каждый суд.
Я слит с эйдосом, я был в эфире,
Где здоровье — не дар, а закон и свет.
Возвестите: гармония в мире!
Исцелен — не плотью, а знаньем — поэт».

Так ятромант из ночи инкуба
Вернулся не с зельем, не с ремеслом, —
А с той соразмерностью, с той голубью,
Что числит пульс предвечным Числом.
И в храме пустом, под немые гимны,
Оставил у ложа — белую нить:
Эйдос касанья, простой, интимный,
Который не рвать и не уронить.