Третий троллейбус

Третий троллейбус, грохоча, подъехал к очередной остановке. На Кальном всегда заходило много людей, жилые комплексы здесь соседствовали с университетским общежитием и это создавало двойной спрос на транспорт, особенно по утрам.
   Люба, несмотря на толкотню и большую загруженность, любила это время суток. Она считала, что нельзя начинать утро с жалоб и раздражения на все на свете, иначе ничего путного из этого дня не выйдет. Отдавая очередной билетик и наблюдая за ввалившейся толпой молодежи, она привычно улыбнулась собственным мыслям: «Учатся студентики, чтоб про них не говорили, стараются. Вон, девочка, так глядит в учебник, будто гипнотизирует, а парень кудрявый рядом с ней себе под нос какие-то формулы бубнит. Молодцы, так и надо, высшее образование получить – не поле перейти». Люба часто говорила сама с собой, хваля или журя пассажиров, но чаще, все-таки, первое. Этот внутренний монолог помогал женщине выполнять монотонную работу кондуктора и не скучать. Особого значения своим мысленным разговорам она не придавала, убежденная, что это присуще всякому человеку, иметь личного тайного собеседника, чтоб, как говорится, не отходя от кассы и пошутить, и посетовать...
    На каждой последующей остановке Люба замечала все больше горящих окошек в многоэтажках. Сквозь туманную поволоку запотевшего стекла виднелся просыпающийся город. Людей на улицах тоже прибавлялось, каждый из них куда-то торопился и лишь иногда на глаза попадался какой-нибудь неспешный, абсолютно счастливый пешеход.
    Люба любила наблюдать за своими пассажирами, подмечая мелочи. Вот чёрный кожаный саквояж старомодного фасона у пожилой, но очень приятной женщины, и она его явно бережет и носит по каким-то особым случаям. Вот ярко-красные (и рваные по непонятной для Любы моде) кеды у девочки, в рюкзаке которой виден учебник за десятый класс. Очки с аккуратно склеенной дужкой у почти спящего паренька, облокотившегося на дверь с надписью «не прислоняться». Все эти мелочи Люба копила в своем сознании на протяжении целого дня и потом, проезжая последний круг в троллейбусе, придумывала замысловатые сюжеты. Небо тогда наливалось темным, магически синим, как ей представлялось, свинцом, мотор начинал работать глуше, немногие люди в салоне говорить тише, будто чувствуя – сейчас Люба придумывает интересную историю и будет просто некрасиво мешать ей.
«Эта пожилая седовласая женщина с модной сумкой была явно из старинного рода обедневших дворян», – начинала беззвучное рассуждение кондукторша. «Прическа аккуратная и даже изысканная. Я бы никогда в жизни такую дульку себе не закрутила. Еще и с жемчужными шпильками! Одежда простая, вот вроде как у меня – синее платье. Но ведь верно говорят – это женщина украшает платье, а не наоборот. Она так высоко держит голову и так ровно спину, что просто дух захватывает, кажется, что, если глянет на меня, так и присяду в реверансе! Почему же эта немолодая красавица вынуждена носить такие простые платья и беречь сумку? Она осталась ей как единственная память о прошлом? Муж проиграл целое состояние или ее семьи коснулись война? Наверное, второе, иначе бы она не казалась такой сильной и непоколебимой. А как ее зовут? Нельзя же рассуждать о человеке, когда даже имени его не знаешь! Имя… Имя… Пусть будет Элизабет – она так похожа на англичанку! Эти тонкие черты лица, которых едва коснулись возраст и уверенный взгляд серых, как туман глаз, губы, плотно сжатые с уголками вниз – явно признак сдержанной и очень серьезной особы. Она бы отлично сыграла пожилую графиню, дающую советы трепетным юношам и барышням. Возможно, даже чрезмерно заботящуюся о младшем поколении… Какую-нибудь Кэтрин де Бург по Остин, но не противную самодурку, а мудрую и строгую. И бедную…»
   Люба, несмотря на академическую необразованность, заключающуюся в десяти классах и местном техникуме, всегда любила читать. Когда она была маленькой, у ее родителей была небольшая, но вполне достойная библиотека. В своих литературных предпочтениях Люба не была слишком разборчива: читала и фантастику, и нестареющую классику – в особенности полюбившиеся ей романы Дюма. Любила сестер Бронте, особенно «Джейн Эйр», однако терпеть не могла «Грозовой перевал». Умирала со скуки, читая описания французской архитектуры «Собора Парижской Богоматери», но не могла оторваться от Конана Дойля и его «Записок Шерлока Холмса», в которых гениальный сыщик разоблачал очередного преступника. Приходила в восторг от старенького томика со стихами Асадова, любила Рождественского и мало что понимала в «больших стихотворениях» Бродского.
Все ее детство, тихое, отрешенное от суеты и наполненное чужими историями, послужило формированию какой-то странной, даже чрезмерной доброты вперемешку с мечтательностью.
  Именно эти черты помогли ей смиренно принять потерю матери и желание отца напрочь забыть о том, что у него есть дочь. Научиться видеть хорошее в равнодушии двоюродной тетки, взявшей ее то ли в помощницы, то ли на попечение. Даже находясь в постоянном ощущении одиночества, особенно под праздники, она научилась радоваться им созерцательно, не соучаствуя. Люба странным образом навсегда сохранила в себе отголоски детства, кажущимся обычно таким далеким и нереальным для старших поколений. Она не злилась на родственницу, отказавшуюся возить ее в театральный кружок, и не отпустила саму, мол слишком далеко – хотя ей, Любе, очень туда хотелось! Никогда не искала встреч с отцом, придумав, что слишком больно ему смотреть на копию ушедшей любви и не задумываясь о том, что вообще-то он должен был ее опекать. Не пыталась искать справедливости, когда на ее место в университет взяли списавшую вступительные экзамены Ленку Иванову. Не сетовала на маленькую зарплату кондукторши, включающую в себя постоянное взаимодействие с людьми разных социальных слоев и не всегда трезвого контингента, монотонную рутину и грубость пассажиров, почти не говорящих водителю, а уж тем более ей – «спасибо».
В Любе были почти аскетическое смирение и принятие жизни. Она не искала признания, а уж тем более смысла жизни, считая, что единственно верное решение – слушать сердце, которое обязательно подскажет, что делать.
   «А вот девчонке в дратых с обеих сторон кедах совсем не подходио слово «покорность» – Она бы, наверно, подошла на роль той самой изнывающей от сплина молодежи, которой бы графиня Элизабет читала нотации… Хотя… Нет! Куда ей корсеты и парики? Она их выкинет, завидев ближайшую мусорку. Да и какая же эта девочка скучающая? Скорее ищущая! Дугообразные брови, пухлые, но не имеющие детской прелести губы и совершенно бесстрашный взгляд раскосых глаз напомнил Любе прочитанные в далекой юности записки суфражисток. Она все-таки могла воскресить в голове этих женщин – таких же прекрасных в своей непримеримой серьезности и поиске справедливости, как и эта девочка, решившая напомнить развалившемуся и вольно выставившему ноги в узкий проход мужчине, что беременным надо уступать. Девушка с заметно округлым животом что-то тихо бормотала, говоря, кажется, что ехать недалеко, и она может постоять, но девчонка была непреклонна. Нельзя сказать, что Люба редко наблюдала такие ситуации. Обычно она и сама старалась помочь, просто именно в этот момент ее мысли были где-то между реальностью и вымыслом, и она не успела.
 «Ей подходит имя Валерия», вдруг решила Люба. Когда-то давно, когда выбирала имя для своей дочери, она читала значения имен и хорошо запомнила это. В переводе означает «сильная»… Да, она была бы отличной Валерией.
 – А смогла бы я бороться за себя и других женщин, живи сотню лет назад? – честно спросила она себя. – Вряд ли… Никогда не было во мне этого огня, способного прожигать камень. Но нельзя не восхищаться такими женщинами. Сколько бы непонимания и осуждения они не получали – все равно продолжают свою борьбу за справедливость. И ведь небезуспешно…». Девчонка, тем временем, выполнив свою миссию и согнав с места заметно присмиренного мужчину, поправила учебник в кожаном рюкзаке и едва дождавшись остановки троллейбуса, выскочила на шумную улицу. Только мелькнули по ступенькам ее красные кеды.
Из приукрашенных воспоминаний прошедшего дня Любу выдернул хриплый мужской голос.
– Приехали, Любовь Иванна. Еще одну смену откатали, с ветерком! – сказал водитель и с явным удовлетворением вышел из своей кабины.
 
***
 
Было уже совсем темно, когда Люба подошла к дому, достала ключи из старенького пальто с не раз аккуратно заштопанными карманами. Черное небо заполонили тучи, и оттого оно казалось ей похожим на остывший кофе: «Утреннее небо часто встречает меня серым туманом – будто пар от свежесваренного напитка. А под вечер напоминает забытую в спальне чашку – тучи похожи на свернувшиеся сливки, а само небо как отделившаяся от них гуща».
   Дома ее ждали две семилетних девочки с золотыми кудряшками в совершенно одинаковых розовых костюмчиках и высокий, крепкий мужчина. Муж и внучки. Сама, невысокая и полненькая, она ловко и без труда сгребла в охапку детей и мужа, одаривая всех поочередно поцелуями.
   После ужина и обсуждения последних новостей они, отпустили дедушку к неразгаданному судоку, а сами фантазировали сказки. Внучки очень любили бабушкино умение придумать сюжет с какой-угодно изюминкой. Это всегда восхищало девочек. Их привозили нечасто, но, когда такая возможность появлялась, у них с бабушкой Любой была обязательная игра: внучки, немножко посовещавшись, должны были что-нибудь выбрать: человека, животное, предмет или даже эмоцию, а бабушка придумывала историю, которая и служила им сказкой на ночь. Иногда, к восторгу внучек, сказки длились больше часа. Чего уже только не насочиняла бабушка – и историю потерянного сапожка, и легенду о любви домашнего кота и рыси, и повесть заброшенного дома! И даже самую любимую у девочек «Сказку о двух близняшках», приключения в которой никогда не повторялись. Внучки, слушавшие бабушку затаив дыхание, однажды спросили:
– Ба, а почему ты троллейбусница? Лучше бы стала сказочницей! Мы бы с Улей тогда тебя не только по вечерам слушать могли, а вообще всегда.
– Что вы, милые, какая из меня сказочница? Я же это только для того, чтобы вас поразвлечь, а так – кто меня слушать станет?
– Мы будем! – сказали девочки хором – И подружкам со школы твои сказки дадим!
– Будем вам, ложитесь спать. Вот вырастите и сами станете сказочницами, если захотите, а мне уж поздно…
– Ба, ну ты напиши все-таки! Мы правда-правда тебя читать будем!
Люба, погасив свет старенького торшера, вышла из маленькой комнаты и подошла к увлеченно отгадывающему кроссворды мужу.
– Что там у тебя? – она присела на край дивана, мужчина приобнял жену.
– Классик русской литературы, открывший 20 новых видов бабочек… И кто это у нас такой ценитель, а, Люб? – он серьезно посмотрел на жену.
– Наверное, Набоков.
– Точно! – Муж радостно вписал фамилию коротко сточенным карандашом.  – А девчонки, между прочим, правы! Тебе бы записывать сказки твои. Да и не только их – я же тоже иногда слышу, какие ты истории выдумываешь. Меня ведь еще с юности Ричардом прозвала, фантазерка, а меня между прочим Федей зовут.
– Ричардом я тебя прозвала, потому что сердце у тебя львиное. Ты меня вон как защищал всегда от мальчишек в школе. За это и полюбила. Но Федя мне тоже нравится. – Она нежно покрутила на пальце обручальное кольцо. – А насчет записывать – глупости это! Я толком не училась нигде, техникум и тот с тройками кончила, потому что работала по ночам. Была продавщицей, санитаркой, теперь кондукторшей работаю. Какие мне писульки, Федюш? Да и поздно этим заниматься. Или что – седина в волосы, бес в ребро – стану- ка я второй Донцовой? Так у нее хоть образование есть…
– Дело твое, Любава. Но знай, мы бы с пигалицами тебя читали! Они бы одноклассницам показывали, а я – мужикам на заводе в перерывах хвастался. Они засмеялись.
   Люба никогда не воспринимала всерьез подобные предложения членов семьи или посторонних ей людей, хотя слышала их нередко. В больнице это умение ей часто пригождалось. Насмотрелась там на страдальцев. Всех жалко было, что деток, что взрослых. Развлекала, утешала в меру сил.  Еще в детстве у нее закрадывались мечты о театре или писательстве, но тогда она была совсем еще малышкой, а как подросла – стала сиротой, которой нужно было заботиться о самых насущных человеческих потребностях, а не мечтами голову забивать. Единственное, что она продолжала позволять себе – это книги да фантазии. Люба была благодарна этой маленькой радости, никогда не пытаясь пойти наперекор судьбе или изменить что-то в более осознанном возрасте. Встретила Федю, который был простым и надежным. Родила чудесную девочку, она потом родила ей внучек – разве это плохо? Люба не была уверена, что променяла бы это на детские мечты о писательстве. Да и зачем об этом думать? Она с усталой благодарностью смотрела на мужа, варящего им кофе. «Конечно, на ночь нельзя, но если сильно хочется, то одну чашечку можно» – мелькнула в голове его излюбленная фраза.
  «Если я своими выдумками радую, заставляю улыбаться и просить продолжения – это ли не счастье?» – рассеянно подумала Люба, перед тем как отпить свой туманный кофе.