Баллада о Кости-моряке

Я не скажу за всю Америку — 
Она великая, как сон. 
У каждой мечты – границы свои, 
У каждой правды – свой закон. 
А вот вам притча, небылица: 
Пропал моряк по имени Костя. 
В тельняшке парень, хоть жениться, 
Смешил до слёз – такой вот гостья 
Была улыбка его простая. 
Исчез. Не то в Нью-Йорке, в Бостоне, 
Не то в рассказе, что до конца 
Никто не допишет в этом сезоне.

На Бродвее огни – жар-птицы горят, 
Ослепляют, манят, но давно не греют. 
А сквозняки, как гости, ходят подряд, 
Не закрывая дверей – всё смеют, всё смеют… 
Может, пурга, может, ветер истории 
Листы календарные кружит, шуршит. 
Сдувает важное – а в фаворе 
Остался лишь шорох. И сердце болит.

Меж Лондоном, Парижем краса пропала — 
Девичья коса лишь лучом заката. 
Она кусается! Не будь ты вялым, 
Коса та помнит такое, ребята, 
Что не снилось историкам старым. 
Хватает за душу, за волос, за виски. 
Не верь её мягкости, не верь тишине — 
За ней – океан беспросветной тоски. 
Однажды она подведёт черту на войне…

Я не скажу за всю Америку — 
Широка, как океан, без краёв. 
Но без Кости-моряка на том берегу 
Сделалось пусто. Ни смеха, ни слов. 
Не хватает его баек, его умения — 
Видеть смешное в кромешной беде. 
Без него Бродвей – просто линия тления, 
Океан – просто вода. В пустоте.

А на Бродвее – маркеты побед, 
Там жирный капитал, словно паук, 
Плёл сети от Вьетнама до югославских разрывов и мук. 
По украинским полям, 
Как затейница, шла его тень, 
Флагом слепила, вонзала, жгла – 
И разрывала за ночью день. 
Шутки её стали злее некуда, 
А аплодисменты – громче пушек. 
Но кто там плачет под эту музыку? 
Кто под забором сложил уши?

Теперь Америка – мыльный пузырь. 
Раздувается, меры не зная. 
Кажется, вот-вот лопнет ввысь — 
Ан нет, не лопается, проклятая. 
Только Костя-моряк не смеётся. Молчит. 
Стоит у причала, сигарету сжимая. 
Устал быть клоуном. Сердце стучит: 
«Надоело. Устал. Отдыхая… 
Отдыхаю от смеха над бездной. 
Иногда хочется правды и синей волны. 
Чтобы не байкой пропасть бесполезной, 
А просто — человеком. У той стороны.»

Вот вам и анекдот: большая страна — 
Большие заботы. А где-то у причала 
Костя курит, не глядя на дно. 
И не хочет возвращаться. Устал он. 
Ни на Бродвей, ни в этот рассказ. 
А ветер истории кружит листы: 
«То смеясь, то вздыхая… то грозя сквозь показ». 
Но кому? Тем, кто забыл, что за шуткой 
Стоит человек, чьи мозоли просты.

Я не скажу за всю Америку. 
Но за Костю-моряка скажу, 
Потому что он был хорошим парнем — 
Я на его могилу положу 
Тельняшку, да горсть земли с причала, 
Где он смолил «Беломор» до конца. 
Если встретите – передайте: скучала 
Россия. Даже когда без лица. 
Даже когда вроде байки смешные — 
Под ними тоска у солёных ветров. 

А Бродвей и без огней стоит. Мелькает. 
Как мыльный пузырь, что ещё не лопнул, 
Но уже не радует. Времени нет. 
Костя докуривает, глядит в рассвет. 
Туда, где не шут он, не байка, не бред. 
А просто — свой. Между Невою и Невой. 
Не забытый. Не проклятый. Живой. 

Даже если Америка забудет – 
Мы нет. Мы помним. Мы ждём. Мы там… 
Костя-моряк. Вернись. Будет любо. 
Потому что иначе — зачем этот храм, 
Что зовётся Россией с её небесами? 
Сигарета летит в волну. 
Я не скажу за всю Америку. 
Но за тех, кто в беде, – я встану. Встану… 
Молча. С тельняшкой. И в тишину.