случай в литературном клубе

— Матушки, там какой-то господин пришёл, — доложила служанка в зал литературного клуба «Серна». — Поэт Снегирёв-Павлинский. Уж целый час дожидается...

Дамы только что закончили чаепитие и чтение стихов. Услыхав о поэте, председательница Пафнутьева такая солидная полная дама в пенсне поморщилась и сказала:

— Ну его к чёрту! Скажи, что мы заняты.

— Он, матушка, уже пять раз приходил. Говорит, что очень нужно что то прочесть... Чуть не плачет.

— Гм... Ну, ладно, проси его сюда.

Шесть дам литературного клуба не спеша поправили 16 подьбников, взяли в руки веера и, делая вид, что они очень заняты обсуждением высокой словесности, уселись чинно за продолговатый деревянный стол со свечами и одним подсвечником которому не досталось свечи. Вошёл поэт — маленький сухопарый человечек в потёртом сюртуке и с огромной папкой под мышкой, на вид весьма жалкий и одетый более чем бедно. Увидев дам, он закатил под лоб глаза и рухнул без сознания.

—Преведите в порядок этого чтеца сказала председатель человеку.

— Вы, конечно, не помните меня, — начал он высоким попив стакан воды и встав. Углу как мышь …дрожащим тенором, заметно волнуясь.
— Я... я имел удовольствие познакомиться с вами у Хруцких... Я — Снегирёв-Павлинский...

— А-а-а... мм... Садитесь! Чем можем быть полезны? — произнесла Пафнутьева. Он и так сидел в углу и ему помогала прислуга.

— Видите ли, я... я... — продолжал поэт, садясь и ещё более волнуясь. — Вы меня не помните... Я — Снегирёв-Павлинский... Видите ли, я большой поклонник вашего клуба и всегда с наслаждением читаю ваши нахи...

— Альманахи .
— Да вернос манахи. Волнуясь продолжал Снегирев-павлинский.
Не подумайте, что я льщу, — избави бог, — я воздаю только должное... Всегда, всегда вас читаю! Отчасти я сам не чужд авторства, то есть, конечно... я не смею называть себя великим поэтом, но... всё-таки и моя капля мёда есть в улье русской литературы... Я напечатал разновременно три стихотворения в провинциальных газетах, — вы не читали, конечно... много переводил и... и мой покойный брат работал в «Полянском Вестнике».

— Так-с... э-э-э... Чем можем быть полезны? — повторила Пафнутьева поправляя веером пенсне, а остальные дамы — Трепещева с лорнетом, полная Брызгалова, томная Щебетунова, молоденькая Пискунова и строгая Клокочева — переглянулись, а кто то даже попросил человека повторить какао и морковный торт.

— Видите ли... (Снегирёв-Павлинский потупил глаза и зарумянился.) Я знаю ваш вкус... ваши взгляды, сударыни, и мне хотелось бы узнать ваше мнение, или, вернее... попросить совета. Я, надо вам сказать, pardon pour l'expression, разрешился от бремени романом в стихах, и мне, прежде чем посылать его в печать, хотелось бы узнать ваше мнение.

Снегирёв-Павлинский нервно, с выражением пойманной птицы, порылся в своей папке и вытащил большую жирную тетрадищу.

Надо заметить что дамы члени клуба любили только собственные сочинения, чужие же, которые им предстояло прочесть или прослушать, производили на них всегда впечатление пушечного жерла, направленного им прямо в физиономию. Увидев в руках у Снегирева- Павленского  тетрадь, они испугались, и Пафнутьева поспешила сказать:

— Хорошо, оставьте... мы прочтём. Её веер заработал быстрее чем обычно.

— Сударыни! — сказал томно Снегирёв-Павлинский, поднимаясь и складывая молитвенно руки отчего выронил тетрадь. — Я знаю, вы заняты... вам каждая минута дорога, и я знаю, вы сейчас в душе посылаете меня к чёрту, но... будьте добры, позвольте мне прочесть вам мой роман сейчас... Будьте милы!

— Мы очень рады... — замялась Пафнутьева, — но, сударь, мы... мы заняты... Нам... нам сейчас Екатерина Алексавна будет читать Байрона. Самого Байрона он сейчас моден не то что вы.

— Сударыни! — простонал поэт, и глаза его наполнились слезами. — Я жертвы прошу! Я нахален, я назойлив, но будьте великодушны!  Он сделал на коленях в позе молящегося круг вокруг их продолговатого стола из цельного дуба.
Завтра я уезжаю в Свинскъ, и мне сегодня хотелось бы знать ваше мнение. Подарите мне полчаса вашего внимания... только полчаса! Умоляю вас!

Дамы еще никогда не сталкивались с ползающими поэтами и по этому не смогли отказать. Когда им стало казаться, что поэт сейчас ляжет сконфузились, и Пафнутьева забормотала растерянно:

— Хорошо-с, извольте... мы послушаем... Полчаса мы готовы.

Снегирёв-Павлинский радостно вскрикнул, снял сюртук и, встав в позу, начал читать. Сначала он прочёл о том, как князь Рогволод и его холоп Пимен, стоя в роскошных палатах, длинно говорили о княжне Забаве, которая построила в селе школу и больницу. Пимен, когда князь вышел, произнёс монолог о том, что ученье — свет, а неученье — тьма; потом Снегирёв-Павлинский используя все это время стихи вернул князя в палаты и заставил его сказать длинный монолог о боярине-отце, который не терпит убеждений дочери, собирается выдать её за богатого боярского сына и находит, что спасение народа заключается в круглом невежестве. В этом диалоге очень бросалось слово страмглав оно прозвучало 12 раз.
Затем, когда князь вышел, явилась сама княжна и заявила устами снегирева членам клуба, что она не спала всю ночь и думала о Валентине Добромысловиче, сыне бедного дьячка, безвозмездно помогающем своему больному отцу. Валентин прошёл все науки, но не верует ни в дружбу, ни в любовь, не знает цели в жизни и жаждет смерти, а потому ей, княжне, нужно спасти его.

Дамы слушали и с тоской вспоминали о своих хлопотах и имениях. Некоторые злобно оглядывали Снегирёва-Павлинского, чувствовали, как по их барабанным перепонкам стучал его дрожащий надоедающий тенор.

«Чёрт его принёс... Очень нам нужно слушать твою чепуху!.. Ну, чем мы виноваты, что ты роман в стихах написал? Господи, а какая тетрадь толстая! Вот наказание!»
Думала закрывшись веером Пискунова.

Пафнутьева взглянула на простенок, где висел портрет хозяина салона, и вспомнила, что надо бы приказать прислуге купить и привезти на дачу пять аршин тесьмы, фунт сыру и черного козла для воскресных гаданий на таро.

«Как бы мне не потерять образчик тесьмы, — думала она. — Куда я его сунула? Кажется, в синем ридикюле... А подлые мухи успели-таки засыпать многоточиями хозяинский портрет. Надо будет подсветить человеку помыть... Читает XII явление, значит, скоро конец первого действия. Неужели в такую жару возможно вдохновение? Чем стихи писать, пил лучше холодное пиво да спал бы в погребе как все мещане...»

— Вы не находите, что этот монолог несколько длинен? — спросил вдруг Снегирёв-Павлинский, поднимая глаза.

Дамы не слышали монолога. Они сконфузились и кто то одна не понятно кто сказала таким виноватым тоном

— Нет, нет, нисколько... Очень мило...

Снегирёв-Павлинский просиял от счастья и продолжал читать:

Луна, как блин сметанный,;Висит над бездной мглистой,;И князь Рогволод странный;К княжне Забаве мчит он быстрый.
О, дева! — молвил князь уныло, —;Твой взор мне сердце иссушил!;Люблю! Люблю невыносимо!;Без вас я — труп, лишённый

Во время XVI явления Трепещева зевнула и нечаянно издала зубами звук, какой издают собаки, когда ловят мух. Она испугалась этого неприличного звука и, чтобы замаскировать его, придала своему лицу выражение умилительного внимания.

«XVII явление... Когда же конец? — думала Брызгалова. — О, боже мой! Если эта мука продолжится ещё десять минут, то я закричу караул... Невыносимо!»

Но вот наконец поэт стал читать быстрее и громче, возвысил голос и прочёл: «Занавес».

Дамы легко вздохнули и собрались подняться, но тотчас же Снегирёв-Павлинский перевернул страницу и продолжал читать:

— «Действие второе. Сцена представляет собой ..

Что есть любовь? — вопрошал Валентин. —;Она — мираж, обман, химера!;Я одинок, как в поле дын,;Душа моя — пустая сфера!
Наука! — вот мой идеал!;Но что наука? — прах и тленье!;Я всё познал, я всё читал,;И жду лишь смерти я с волненьем


— Виноваты... — перебила Пафнутьева. — Сколько всех действий?

— Пять, — ответил Снегирёв-Павлинский и тотчас же, словно боясь, чтобы слушательницы не ушли, быстро продолжал: «Из окна глядит Валентин. Видно, как в глубине сцены поселяне носят свои пожитки в избу».

Та дама что зевала случайно уснув клюнула носиком давно остывший какао.
Как приговорённые к казни и уверенные в невозможности помилования, дамы уж не ждали конца, ни на что не надеялись, а только старались, чтобы их глаза не слипались и чтобы с лиц не сходило выражение внимания... Будущее, когда поэт кончит роман и уйдёт, казалось им таким отдалённым, что они и не думали о нём.

— Тру-ту-ту-ту... — звучал в их ушах голос Снегирёва-Павлинского. — Тру-ту-ту... Жжжж...

«Забыла я соды принять, — думала Щебетунова. — О чём, бишь, я? Да, о соде... У меня, по всей вероятности, катар желудка... Удивительно: Смирновская целый день ликер пьет с конфефтами, и у неё до сих пор нет катара... На окно какая-то птичка села... Снегирь...»

Пафнутьева сделала усилие, чтобы разомкнуть напряжённые, слипающиеся веки, зевнула, не раскрывая рта, и поглядела на Снегирёва-Павлинского. Тот затуманился, закачался в её глазах, стал трёхголовым и уперся головой в потолок...

— поэт продлжпл

Забава вскрикнула: "О, боже!;Валентин мой бледен, как мертвец!";А он ответил: "Я не гоже;Любви достоин... Мне конец!
Чахотка грудь мою снедает,;Червь беспощадный гложет плоть!;Душа во мраке изнывает!" —;И пал на землю, словно лоть



И вот все поплыло Снегирёв-Павлинский стал пухнуть, распух в громадину и слился с серым воздухом зала; виден был только один его двигающийся рот; потом он вдруг стал маленьким, как бутылка, закачался и вместе со столом ушёл в глубину комнаты...

— «Валентин (держа Забаву в объятиях). Ты воскресила
 Грудь мою точит неизлечимый недуг...»

Пафнутьева вздрогнула и уставилась посоловелыми, мутными глазами на Снегирёва-Павлинского; минуту глядела она неподвижно, как будто ничего не понимая...

— «Явление XI. Те же, боярин и дружинники с….»

Снегирёв-Павлинский опять стал пухнуть... Дико осматриваясь, Пафнутьева приподнялась, вскрикнула грудным, неестественным голосом, схватила со стола тяжёлое блюдо с остатками морковного торта и, не помня себя, со всего размаха швырнула его в голову Снегирёву-Павлинскому...

Остальные дамы, словно очнувшись от страшного сна, тоже схватились за всё, что попалось под руку. Трепещева запустила пирожным, Брызгалова — чашкой с какао, Щебетунова — вазочкой с вареньем, Пискунова — кусками торта, Клокочева — целым чайником... и одна лама подбежала и пнула в бок …

— Бейте его! Он нас уничтожить хочет! — кричали дамы, не помня себя.

Снегирёв-Павлинский, облепленный кремом, политый какао и вареньем, с воплем выскочил из зала.

— Боже а вдруг мы его убили ? Прозвучало в зале…..