Апейрофобия

Поэма о том, кто разбудил древнего зверя в эпоху стальных богов

Пролог. Язык, о котором забыли
В 2155-м, на пике правды,
Когда весь мир стоял на коленях,
Сталь прошептала новые заветы:
«Быть человеком — значит быть машиной».

Они сказали: «Боль — это шепот,
Крик, что мешает счастью.
Мы вырвем этот дикий корень,
Чтобы взрастить бесчувственное счастье».

И в черепа, как в чаши, погрузили
Нейроинтерфейс — хрустальный фильтр,
Чтоб ни одна частица дикой боли
Не смела осквернить святой эфир.

Родился Я. Идеальный, как таблица.
Мой IQ парил выше облаков.
Но в три года… О, в три года что-то
Сломалось в механизме миров.

Глава I. Хризантемы на коленях
Я упал. Обычный детский трюк.
Но в тот миг (быть может, глюк системы)
Две фиолетовых хризантемы
Распустились на коленях — жуткий трюк.

И взорвались фейерверком красок,
Не известных каталогам душ.
Соленый вкус — горячий, сладкий, вязкий —
Потек по щекам, ломая тишину.

Супервайзер смотрел как на блаженного.
«Что с тобой? Ты цел!»
Но я стоял, коленопреклоненный,
Как пред ликом древних, злых божеств.

«Боль? — подумал я. — Так вот ты какова.
Гостья, изгнанная из рая.
Почему же ваши книги лгут,
Что страдание — пустая, злая чара?»

Глич исправили. Меня заштопали.
ИУЦНС чихнула и срослась.
И мир вновь стал идеальным, гладким —
Из пластмассы, где нет места слезам.

Но по ночам, когда дом усыпал в спячку,
Я возвращался в тот залитый сад.
Хризантемы, глицинии, орхидеи
Щупальцами душили мой рассудок.

Я щипал себя на лекциях. Я бил
Кулаком в стену, принимал ледяной душ.
Но ИУЦНС, как добрая сиделка,
Шептал: «Не волнуйся, всё в порядке, друг».

Я резал палец ножом. Ничего.
Теплые капли — скучный, банальный факт.
Система выдала план первой помощи.
«Ты не чувствуешь. Ты всего лишь такт».

Тогда я понял: чтобы вернуть утраченное,
Нужно смотреть в корень — в сталь, в нейрон.
Я должен обмануть того, кто создал
Меня по образу… бездушных машин.

Глава II. Обет молчания и скальпель
Академия. Лаборатории. Ночные бдения.
Я — младший научный, паинька и зубрила.
Но по углам, где камеры не видят,
Я вшивал интерфейсы в мозг зверьям.

Мыши дохли. Крысы сходили с ума.
Но я упрямо, как червь в навозной куче,
Точил свой инструмент — и он сверкнул:
Обход найден! И зверь вновь стал кричать.

О, этот писк! Тот самый, что в три года
Я выпустил наружу молча, стоя на коленях.
Я подносил скальпель к его боку —
И мышь трепетала, как в священном пламени.

Экстаз. Вино из дрожащего мяса.
Я целовал вибрирующий хвост.
«Ты — мое отражение, сестра по крови.
Ты помнишь то, что человек забыл».

Потом были свиньи, обезьяны, собаки.
Потом — люди. Но не чужие, нет!
Я приберег свой главный дар для себя —
Для единственного, кто искал ответ.

В канун Нового года, когда город
Взрывался фальшивыми огнями,
Я сел в хирургическое кресло.
Капсула. Слово. Лазер. Бесконечность.

Глава III. Ртутное пламя в черепе
В начале было Слово. И Слово было —
Лучом лазера рассекло мой мозг.
Боль, о которой я мечтал так долго,
Оказалась не нежной, а жестокой, как нож.

Где хризантемы? Где их поцелуи?
Здесь — ртутное пламя, дикое, глухое.
Оно разъедало извилины, как черви,
И я кричал, но звук тонул в покое.

Потом был делирий. Я превысил дозу
Анестезии, провалился в сны.
Орхидеи стали ростом с человека,
Они говорили: «Ты один из нас».

Водопады глициний прорывали небеса,
И я купался в их фиолетовой пене,
Рвал зубами их хищное, влажное мясо,
Рождал из выдоха призрачные тени.

Но когда я очнулся в стерильном склепе,
Мир ударил меня своей бетонной плотью.
Черные экраны — бездушные истуканы.
Я блевал желчью на пол — и это было
Почти уютно, почти по-человечьи.

Домой, на кровать, не раздеваясь.
Сон без сновидений — зияющая пустота.
Я ждал монстра, чтоб задушил меня,
Но был лишь Я — и моя пустота.

Глава IV. Принятие зверя
Месяц боли. Месяц привыкания.
Я зарекся бежать в лабораторию.
Я проклинал себя, свою идею —
Всё, что привело меня к этому порогу.

Но потом наступила та стадия,
Которую психиатры не лечат — принятие.
Я понял: до операции я был не жив.
Я был ноутбуком, послушной вещью.

А теперь я — мокрая, вонючая обезьяна,
Что рвет цветы на могилах богов.
В этом грязном мясе — подлинная свобода,
А не в их стерильных, бессмертных снах.

ИУЦНС оценила витальность
Как «удовлетворительную» — о, ирония!
Я бежал первый кросс после операции —
И рухнул, сраженный болью в боку.

«Беги! — приказывал имплант. — Ты можешь!
Твои легкие полны кислорода!»
Но я не мог. И понял вдруг прозренье:
Боль говорит на языке, забытом.

Она говорит о смерти. О том,
Что мы пытаемся выскрести из скрижалей.
Мои предки строили пирамиды и храмы,
А мы… мы удаляем мертвых из соцсетей.

Я встретил Смерть. Она стояла в углу
Моей комнаты, когда я проснулся в три часа.
«Ты звал меня, — сказала она. — Я пришла».
И я упал ниц, как перед иконой.

«Бояться нужно не смерти, — она шептала, —
А бессмертия. Вечности без конца.
Страх бесконечности — вот твоя интуиция,
Вот мотор, что завел твою душу».

И тогда я взглянул на мир по-новому:
Армада генетически-правильных уродов,
Лемминги, марширующие к вечной жизни,
Не знают, что их ждет — всепоглощающая тьма.

Глава V. Артемия. Хищница в клетке
Она была моей. Контракт на секс,
Дважды в неделю, без лишних слов.
Ее тело — как туго натянутый лук,
Ее глаза — хищный волчий глаз.

Месяц молчания. 15 сообщений.
«Ты игноришь меня? Аннулирую контракт!»
Она — единственная, кого я не ненавидел.
Я написал: «При встрече всё расскажу».

Она пришла. Я вывалил ей душу —
Про хризантемы, про мышей, про боль.
Она дергалась, ёрзала в своем кресле,
А потом сказала: «Ты псих. Вызову доктора».

И тогда сработал тот механизм,
Что дремлет в каждом, кто познал отчаяние.
Я выхватил смартфон. Я повалил ее на пол.
Я связал ей руки. Заткнул рот полотенцем.
Шприц со снотворным. Взгляд, полный ужаса.

Так я похитил свою единственную любовь,
Чтобы спасти ее… от бессмертия.
В пятницу вечером, в коробке из-под техники,
Я привез ее в лабораторию — в наш склеп.

Глава VI. Цена прозрения
Операция длилась вечность.
Я рвал на себе волосы, глядя в капсулу.
«Я спасаю тебя! — шептал я в истерике. —
Ты будешь благодарна! Ты поймешь!»

48 часов комы. Я не спал.
Я сторожил ее, как пес на цепи.
Когда прервал — вновь накачал наркоз.
Домой, в постель. Ждать. Ждать. Ждать.

Она очнулась с криком. Но вместо крика —
Сухой шепот, сдавленный, хриплый.
Ее глаза… в них потух хищный огонь.
Они стали цвета земли и пепла.

Через неделю — овощ. Аморфный комок,
Что писается в постель и пускает слюни.
Моя красавица, моя хищная Артемия,
Превратилась в подобие червя.

Я узнал тогда другой оттенок боли —
Не ртутное пламя в черепной коробке.
А исступленное чувство утраты,
Когда нить порвана, и назад не вернуться.

Через 16 дней я ввел ей укол.
«Усни, — сказал я. — Теперь навсегда.
Ты свободна. Ты не войдешь в ту клетку —
В бесконечную жизнь без единой слезы».

Она лежит теперь, похожая на мумию,
Которой снятся пирамиды в дюнах.
А я пишу. Пишу этот грязный дневник —
Чтобы вы знали. Чтобы вы отчаялись.

Эпилог. Зов древних богов
Вам не кажется смешным, люди,
Что вы сами себя заперли в клетку?
Сначала клеткой было тело —
Оно старело, болело, истекало кровью.
Вы победили это. Вы создали идеальный
Футляр для своего бессмертного Я.

Но теперь вам тесно и в этой клетке.
Вы хотите забыть о самой смерти.
Вы стираете учетные записи мертвых,
Кремируете их, как мусор.
Вы боитесь не пустоты за гробом —
Вы боитесь боли, что ведет к этой пустоте.

Страх бессмертия — вот что движет мной.
Апейрофобия — имя моей звезды.
Я проснул древних богов, живущих в мясе,
И они сказали мне: «Ты прав».

Они там, за горизонтом,
Где нет нейроинтерфейсов и контрактов на секс.
Их зов — это боль в наколенном суставе,
Это хризантемы, взрывающиеся под кожей,
Это мышь, что пищит от страха перед скальпелем.

Забудьте их зов. Или отчайтесь.
Я отправляюсь в самое грандиозное
Путешествие, какое только возможно.
Я ухожу в пустоту, в ту самую,
Где нет оттенков, движения, жизни —
Но есть тьма. Настоящая. Плодоносная.

А вы оставайтесь. Живите свои миллионы лет
В хрустальных клетках, без боли, без крови.
Но однажды, когда ваша идеальная система
Даст сбой (а она даст сбой, поверьте),
Вы вспомните мое имя —
Того, кто вырвался на свободу
Через дверь, которую вы заколотили гвоздями.

Я не безумец. Я — паломник.
И мой путь лежит туда, где нет дорог.

15 ноября 2182 года.
Дневник того, кто сказал «нет» бесконечности.

*написано под влиянием прочтения "Апейрофобия" Ярослава Сазонова.