ИИ-пародии на Простого одноглазого пирата

ИИ-пародии на  "Простого одноглазого пирата"




Одноглазый пират поутру полез на мачту — бородой застреху зацепил, висит вниз головой, а под ним команда баранку жуёт. «Снимите, пидарасы!» — орет. А они ржут, потому что с непривычки думают, что так и надо, новый пиратский тренд. Провисел он до вечера, пока чайка не прилетела и глаз ему оставшийся не выклевала. Тут пират разозлился, перекусил бороду зубами, рухнул на палубу, всех разогнал и три дня перебирал гайки в трюме. А после вышел с гаечным ключом и говорит: «Кто смеялся — бояться». Никто не смеялся, потому что все уже забыли. Тогда пират заплакал и ушел спать под лестницу.

---

Одноглазого пирата пригласили на родительское собрание в школу, куда его дочь ходит. Он пришел с саблей, рожей кирпичной и весь в татуировках «Не забуду мать родную». Учительница говорит: «Ваша девочка отнимает у детей завтраки». Пират встал, саблю из ножен — и давай трясти ею над партами: «Чей завтрак? Я кому сказал, чей?» Дети в рев. Потом пирату объяснили, что отнимать — это плохо, он почесал свой единственный глаз, заплакал, отдал учительнице свой абордажный топор в качестве компенсации и ушел пить портвейн в школьную столовку. Дочь теперь гордится, а у завуча нервный тик.

---

В бане одноглазый пират парился. Взял с собой флягу, икону и веник из конопли. Веник быстро сжег, флягу выпил, икону пытался вспомнить, куда креститься. Парильщик попался молодой, пирата шайкой по голове — тот озверел, погнался за парильщиком голым по предбаннику, споткнулся о тазик, упал в чан с холодной водой и там уснул. Команда пришла через час, выловила, как окуня, обложили льдом, принесли еще водки. Пират очнулся, не понял, где рай, и начал всех целовать в бороды. Теперь «Баня «У Михалыча»» — его любимое место, а слово «шайка» вызывает у него неконтролируемый смех и желание жениться.

---

Одноглазый пират решил записаться в кружок по вязанию крючком. Пришел в Дом культуры, сел на хрупкий стульчик, достал крючок, похожий на гарпун, и нитки из старых канатов. Руководительница — баба Валя, 75 лет, очки на соплях — говорит: «Вяжите вот такой узор, романчики». Пират связал за два часа абордажную сеть, в которой застряла сама баба Валя. Он не понял, что случилось, и начал сеть разрывать зубами. Валя укусила его за ухо. Потом они пили чай с сушками, пират признался, что в детстве хотел стать парикмахером, а стал пиратом, потому что перепутал биржи труда. Баба Валя сказала: «Бог простит». Пират опять заплакал и связал ей в подарок череп с костями — но получился бегемот.

Одноглазый пират в баньке парится с блохами. Блохи — свои, командирские, прыгают с бороды на чугунку. Пират хлещет веником по голым коленям, и каждая блоха кричит ему: «Правду рубишь, капитан!» А он мокрый, как сельдь в рассоле, пару глотает, из уха пар валит вместо дыма. Рядом плотник кряхтит, гвозди на полке в мыле. Тут дверь открывается — баба-целительница входит с мочалом. «Ты, — говорит, — себя не губи, у тебя глаз вытек от злости, а второй заплыл жиром». Пират мочало хвать — а оно превращается в карту с крестом на месте Канар. Теперь он парит целительницу березовым веником, а она смеется, как колокол лопнувший. После бани — нырк в прорубь, а там осьминог ждет, ему тоже диагноз нужен.

Одноглазый пират на родительском собрании. Сидит в уголке, поджилки трясутся, косится на училку. Училка — в очках, грудь как бушприт. Говорит про успеваемость: «Ваш сын, товарищ пират, на уроке географии нарисовал череп на карте мира, а на истории сказал, что Чингисхан — недопират». Пират мнет в кулаке яблоко, сок по уху течет. «Какое, — рычит, — к черту у него будущее? В меня пошел. Я в его возрасте уже трех попугаев научил матюгаться, а он дневник потерял». Со своего места встает, трясет заплаткой на глазу, и из заплатки вылезает бумажка с формулой героина. Училка падает в обморок. Дети орут и машут портфелями. Пират сына за шкирку — и в море, на подводную лодку. Там и география ближе: рисуешь глубины, потом сам в них тонешь.

Одноглазый пират в цирке дает представление. Он — человек-амфибия, но без жабр, так, просто мокрый. Выходит на арену под музыку «В траве сидел кузнечик». Клоуны в тельняшках тычут в него пальцами, а он их палкой по пузу — и клоуны летят в клетку с тиграми. Тигры не едят, у них пост. Пират зубами ловит нож, который кидает фокусник с усами. Нож оказывается маслом. Зрители ржут, особенно третий ряд — там вся его команда под видом пенсионеров. Директор цирка плачет, потому что пират сорвал шапито, а сам влез на купол и оттуда писает на лошадей. Лошади начинают говорить по-русски. «Отпусти, — орут, — нас в поле!» Пират слезает, целует каждую в храп, дает по пачке сигарет. Финал — он выносит крокодила на плечах, а крокодил курит его последнюю трубку. Пожарные уже едут.

Одноглазый пират в очереди к стоматологу. Зуб болит, пульсирует как двигатель. В очереди одни старухи с клюками. Пират им про свои подвиги рассказывает, как он кашалота застрелил из рогатки, а старухи крестятся и суют ему леденцы. Вырывать зуб идет сам, без укола. Врач в очках, руки дрожат. «Вы, — говорит, — только не брыкайтесь, это последний». Пират выдирает у него щипцы, лезет в зеркальный шкаф и сам себе дергает — вместе с половиной челюсти. Кровь фонтаном, зуб ударяется в люстру. Пират орёт от эйфории: «Теперь я беззубый, никому не нужен, кроме Бога и черта!» Идет в буфет, жует бисквит дёснами, а там вместо малины — чей-то глаз. Свой потерянный? Нет, тот в банке со спиртом лежит, дома на полке, как талисман для воров.

Одноглазый пират на танцах в сельском клубе. Гармошка плачет, гармонист пьян в дугу. Пират приглашает доярку, та весит полтора центнера, а в руках ведро с навозом. Он с ней вальс танцует, навоз выплескивается на паркет. Председатель кричит: «Это что за художества?» Пират ему в ответ показывает зажигалку в форме черепа, и из черепа вылетает мотылек с пламенными крыльями. Все падают на колени, даже доярка. Тут врывается милиционер с собакой, а собака лижет пирату единственный глаз и виляет хвостом. «Знакомая?» — спрашивает милиционер. «А то, — отвечает пират, — это мой боцман в прошлой жизни, пока крысы не сожрали его память». Объявляют танец маленьких утят. Пират в центре круга, он поднимает ногу, и из сапога сыплются черви. Музыка затихает. Тишина. Гармонист плачет уже по-настоящему.

---


Одноглазый пират проснулся от того, что кто-то жевал его единственный здоровый глаз. Спросонья показалось — крыса. Потом понял — это он сам себя разглядывает в тусклом отражении ржавой ложки. Нос распух, губа рассечена, а повязка на месте — и слава богу, под ней такая клоака, что без повязки команду стошнит быстрее, чем от прошлогодней солонины.

Без доли, как известно, придется сушить сухари. Одноглазый пират эту истину вызубрил на собственной шкуре три передела назад, когда его не просто выкинули за борт, а предварительно связали и положили вместо якоря. Тогда он выжил чудом — зацепился за проплывающую мину и оседлал её до ближайшего атолла. Мина, кстати, оказалась учебной, что пирата тогда обидело едва ли не больше всего.

 Пират зачем-то понюхал клей, чихнул и на секунду увидел Бога.
Бог был похож на старого боцмана, которого сожрали акулы в две тысячи пятом. Бог сказал: «Правильная доза — это когда тебе всё равно. Не настолько, чтобы сдохнуть, и не настолько, чтобы захотеть жить. Золотая середина — это даже не философия. Это матема;тика. Отними от желания убивать желание быть убитым, раздели на количество выпитого рома и умножь на ноль. Вот твой результат».

Одноглазый пират на складе конфискованной гуталины. Ноги врозь, руки дрожат, весь в копоти. Склад арендовал у причала, думал — гуталину толкнёт китайцам. А гуталина липкая, чёрная, как его душа после третьей ампутации. Пират мажет ею доски, чтобы команда не скользила в крови. Сам скользит — падает лицом в лужу. Встаёт, а повязка насквозь пропахла ваксой. Теперь второй глаз тоже ничего не видит, только чует запах обуви. Кричит: «Кто тут сапоги чистил?!» Молчок. Подходит к ящику, открывает — а там вместо гуталины сушёные караси. Караси шевелят жабрами и шепчут: «Сдай нас в полицию, капитан, честнее будет». Пират плачет черными слезами, мажет карасей гуталиной, отпускает в море. Они плывут задом наперёд, потому что обиделись.

Одноглазый пират учит команду игре в шахматы. Доски нет, вместо фигур — пустые гильзы и засохшие оливки. Пират за ферзя — сам себя объявляет королём. Ходит пешкой — а это реальный юнга, которого толкают в спину. Юнга падает, разбивает оливку. Пират кричит «шах», достаёт пистолет, целится в собственного слона. Слон — это плотник с бородой, он молится: «Не стреляй, я тебе табуретку починил». Пират передумывает, объявляет пат. Команда не понимает, думают, пат — это новый вид наркоты. Бегут к судовому коку, тот варит пат из кокаина и ржавых гвоздей. Пират пробует — вырывает себе последние волосы на голове. Говорит: «Ничья — это когда всех жалко». И сам себя матом кроет за слабость.

Одноглазый пират на рыбалке с динамитом. Кинул шашку в воду, ждёт. Всплывают не рыбы, а обгорелые русалки с сигаретами в зубах. Одна русалка хватает пирата за единственную ногу (вторую он проиграл в кости на спор). Тащит на дно. Пират отбивается веслом, весло превращается в удочку, на крючке — его старый глаз, который он сам выбросил три года назад в приступе ревности к зеркалу. Глаз моргает и говорит: «Ты не пират, ты — клоун в тельняшке». Пират злится, жуёт глаз, запивает солёной водой. На берегу его ждёт психиатр с сачком. Пират кидает в него динамит — но забыл прикурить. Психиатр даёт ему спички. Так они подружились, теперь вместе ловят крыс в трюме.

Одноглазый пират в налоговой инспекции. Очередь, талончик, стул скрипит. Налоговичка с усиками, похожа на его бывшую шлюху с Ямайки. Пират подаёт декларацию на кожаном клочке, там кровью написано: «Награбленное — потратил на героин для команды и новых тараканов на камбузе». Инспекторша требует чек. Пират выворачивает карманы, оттуда сыплются пуговицы, чужие зубы и презерватив 1987 года. «Это не расходы», — говорит она. Пират взрывается (в переносном смысле), обещает перерезать ей всех котов. У неё нет котов, есть хомяк. Пират хомяка берёт в заложники, требует списать налоги. Хомяк кусает его за палец, пират орёт, подписывает все бумаги, платит ещё и штраф за игру на нервах. Выходит на крыльцо, а там команда собралась, смеётся. «Смейтесь, — говорит, — завтра вас самих отправлю в Пенсионный фонд».

Одноглазый пират на уроке плавания в бассейне. Он — инструктор, но сам не умеет плавать, только топить. Дети в шапочках, машут ручками. Пират заходит в воду, сразу идёт ко дну, цепляется за девочку с надувным кругом. Девочка кричит, пират выдирает у неё круг, напяливает на себя, сверху надевает повязку. Теперь он похож на огромную черепаху-алкоголика. Спасатель свистит, пират показывает ему средний палец, тонет на мелководье — вода по колено. Его вытаскивают бабушки из соседней группы аквааэробики, бьют по щекам резиновыми утятами. Пират очухивается, даёт каждой бабушке по поцелую в плешь. Потом ведёт их в баню, учит пить настойку из боярышника и стрелять из подводного ружья. К вечеру бабушки сами рвутся в пиратки. А дети написали заявление в полицию.

Одноглазый пират на свидании вслепую. Ему подсунули анкету: «Любит долгие прогулки по палубе, верность и сухари». Пришла баба с зонтом, в платье в цветочек. Пират сразу предлагает ей разделить добычу и не смотреть на него, когда он чешет под повязкой. Баба молчит, снимает зонт — а это его старый враг, кок с бригантины «Мокрая Смерть», который украл у него рецепт тушёнки из морского котика. Кок в парике, смеётся и достаёт нож. Пират пятится, спотыкается о скамейку, падает в фонтан. Кок прыгает следом, и они там, в фонтане, душат друг друга монетами. Подбегает милиция, разнимает. Пират выигрывает — откусил коку ухо. Теперь у него два уха (одно чужое) и один глаз. На том и порешили. Живут вместе, готовят тушёнку, ругаются из-за соли.

Одноглазый пират получает повестку в военкомат.
Приходит, а там очереди нет — всех уже забрали в море. Сидит один дед с серебряной серьгой в носу. «Ты, — говорит, — чей будешь?» Пират молчит, трогает повязку, и из-под неё вытекает слеза пополам с йодом. Дед ставит печать на лоб: «Годен, но хромосомы сдвинуты». Пират выхватывает печать, ставит себе на веки — теперь не видно, что он одноглазый. Из военкомата бежит прямо в порт, а там его бригада уже погрузилась на баржу с картошкой. Картошка гнилая, матросы злые. Капитан — бывший дантист, пират ему два года назад вырвал последний здоровый зуб. Теперь дантист сверлит ему единственный глаз бормашиной. Пират орёт, а сам думает: «Хорошо, что второй уже не болит». К вечеру его назначают замполитом. Он строит команду и говорит: «Сегодня будем штурмовать аптечный склад, нужны бинты и валидол. Кто со мной — получит по ложке касторки за отвагу». Все отказываются, и тогда пират один идет на склад с вилкой. Обратно его несут на плащ-палатке. На лице — эйфория, в карманах — пять пузырьков с пустырником.

Одноглазый пират на курсах повышения квалификации.
Его записали в группу «Эффективный абордаж без членовредительства». В группе одни ботаники с биноклями. Преподаватель — дама в пенсне, учит правильно складывать салфетки в форме черепа. Пират складывает, а салфетка превращается в его старую бандану, которой он в позапрошлом году вытирал кровь с кортика. Он надевает бандану, и дама падает в обморок — у неё аллергия на прошлое. Ботаники разбегаются, пират остается один в классе, на столе — модель галеона из ватных палочек. Он смотрит на модель, и ему становится жалко себя. Потом он её ломает, а из палочек строит крест. Крест ставит в горшок с фикусом. Фикус начинает цвести табаком. Пират закуривает лист, и тут входит директор курсов: «Вы не сдадите экзамен». — «А я, — отвечает пират, — уже всё сдал. Мне осталось только умереть или жениться». Директор крестится, а пират выходит через окно и падает в клумбу с петуниями.

Одноглазый пират сдает бутылки.
Пункт приема стеклотары на окраине, напротив — морг. Пират толкает тележку, в тележке — полсотни бутылок из-под портвейна и три бочонка с мочой (своей, лечебной). Приемщик — с бородой до пупа, но без глаз, вместо них пуговицы. «Алкогольное, — спрашивает, — или как?» Пират объясняет, что он интеллектуальный собственник, бутылки — творческая лаборатория. Приемщик нюхает одну: «Пахнет школой». Пират дает ему пощечину, и приемщик вынимает пуговицы, а под ними — глаза как у кролика. «Я, — шепчет, — тоже пират, но зашифровался. Дай три рубля на опохмел». Пират дает пять, в благодарность получает ящик с надписью «Огнеопасно». В ящике — его собственная простреленная тельняшка, которую он потерял в семьдесят девятом году в драке за солярку. Пират плачет, надевает тельняшку поверх куртки, идет в морг. Там покойники приподнимаются и аплодируют. Его это пугает — он думал, они свои.

 Мать моя была мокрая тряпка, отец — сухарь. Первое, что я украл — это пуповина. Её потом закопали с почестями

Одноглазый пират в зоопарке.
Команду отпустили на берег погулять, а пирата за плохое поведение привязали к верблюду. Верблюд плюется, пират отплевывается. Проходит мимо семья — папа в панаме, сын с мороженым. Сын тычет пальцем: «Папа, почему у дяди повязка и почему он ругается матом в клетке с ламой?» Папа объясняет, что это редкий подвид морского хулигана, занесен в черную книгу. Пират срывает повязку, и своей пустой глазницей пугает голубей. Голуби собираются в стаю, пикируют на верблюда, верблюд падает, накрывает пирата своей тушей. Сотрудник зоопарка прибегает с транквилизатором, а пират уже сам подстрелил себя выпавшей из кармана рогаткой. Его несут в медпункт, ветеринар смотрит: «Глаз не жалко, ваше счастье». Пират соглашается, выписывается, крадет жирафа — не потому, что нужен, а потому что грустно. Жираф умирает по дороге в порт. Пират хоронит его в песке, плачет, ставит памятник из своей последней серьги. Теперь он без сережки, без глаза и без жирафа. Зато с чувством выполненного долга.

Одноглазый пират проснулся в трюме собственной базы под Севастополем. Рядом храпела старая собака без хвоста — та самая, которую он не стал есть из принципа. У собаки были блохи, но блохи теперь тоже свои, местные, крымские. Пират почесал лысину — кожа шелушилась после бритья ножом. Вши, говорит, не заведутся, если вовсе без волос. А глаз... глаз выгрызли крысы. Он их всех переловил, поджарил на корабельной плите и скормил своей баронессе. Баронесса теперь и сама крыс любит. Целуется с ними своим единственным глазом.

Одноглазый пират вышел на базар в Ялте. Нога протезная скрипит — беда, старый дуб рассохся. Пришлось прибить подкову с конюшни. Торгаши косятся на повязку, но молчат. Пират взял три кильки, четыре плавленых сырка и банку оливок. Расплатился музейной монетой — на ней оттиск парусника «Санта-Мария». Продавщица сказала: «Ограбили, рабочие». А он ответил: «Это вам за маму мою, суки». Мама у него в заложниках в Одессе. Уже десятый год. Но мама сама не хочет уходить — там бабло капает. Мама старая, хитрая, её не обманешь.

Одноглазый пират сидел на пляже в Феодосии и смотрел, как трое негров купают баронессу. Та визжала, плескалась, а один негр держал её тюрбан. Пират вспомнил, как сам носил этот тюрбан — давило на единственный глаз. Тогда он баронессе глаз и выбил. А теперь негры выбивают ей всё остальное. Скоро от баронессы останется только память и зоопарк. Но зоопарк сгорит — пират уже налил керосин в поилки страусам. Страусы, кстати, тоже одноглазые. Это у них семейное.

Одноглазый пират включил ютуб через спутник в Крыму. Шарий-детектив рассказывал про чернозём. Пират кивал, жрал тушёнку с лодки и слушал внимательно. «Говно, — подумал пират. — Всё говно, и я говно, и ты говно, и Украина говно, и мама говно, и клад говно». Он закрыл ноутбук и достал из сундучка золотую цепь. На цепи был кулон с глазом. Со своим старым глазом, который крысы выгрызли. Пират надел кулон на шею собаке без хвоста. Собака взвизгнула. «Терпи, — сказал пират. — Скоро у нас будет новый корабль. Старый пошёл на дрова для печки.

Одноглазый пират написал письмо тем трём неграм. Письмо на салфетке, кровью блохи. Там было всего два слова: «Мать верните». Негры не умели читать, но чувствовали. Они привели мать к автовокзалу в Херсоне, сунули ей в карман пять тысяч рублей и сказали: «Езжай в Крым, твой сын хороший человек». Мать поехала. В автобусе она встретила лысую женщину без ноги — ту самую пассажирку, которая вши занесла. Они разговорились. Оказалось, пассажирка не умерла. Пират её плохо зарезал — нож был тупым, грязным, и она отлежалась в морге. Теперь они ехали вдвоём. И обе хотели одноглазого.

Одноглазый пират встретил их на границе. Пассажирка сняла повязку — у неё оба глаза были целы. «Вот же ж сука», — сказал пират. Мать плюнула ему в лицо. Собака без хвоста укусила протез. Пират упал в лужу из чернозёма. Говно было везде. Он засмеялся, достал из кармана бесплатную игру на диске — старую, ещё с парусами — и протянул матери. «Держи, — сказал он. — Ты всегда хотела играть в пиратов. Теперь ты это я. Только без ноги. И без глаза. И лысая. И вшивая. Иди, баронесса уже ждёт. У неё зоопарк горит.

Одноглазый пират сел на катер. Катер был краденый, но это неважно. Важно, что в катере лежал сундучок с золотом, а на золоте сидела новая крыса — ручная, выдрессированная. Крыса с одним усом. Пират назвал её «Реальные деньги». И поплыл в сторону Турции. Потому что там нет чернозёма. Зато есть мыло. И хирурги, которые вставят ему стеклянный глаз. И ногу. И даже волосы из жопы страуса. Но это уже совсем другая история. Она вся из говна, как и эти.

Одноглазый пират проснулся в куче опилок. Рядом храпела баронесса (та, которой он выбил глаз). Теперь они опять вместе — старая любовь не ржавеет, особенно если она с гноем. Баронесса требует вернуть тюрбан, но пират вместо этого надевает на её культю свой старый крюк. Теперь она не баронесса, а «Пиратка с ногой-вопросом». В зоопарке сдох последний пингвин. Его закопали прямо под окнами, чтобы удобрять чернозём. На поминках три негра танцевали на столах. Один из них был похож на Шария, но это не точно.

Одноглазый пират решил завязать с насилием и открыл на ютубе канал «Черноморский говноед». Снимает, как жрёт украинское сало прямо из лужи после дождя. Оказалось, это очень полезно для иммунитета. Подписчики шлют донаты старыми дублонами — теми самыми, из сундучка. Пират теперь не знает, что хуже: мыть монеты от говна или объяснять бабушкам-блогерам, почему у него вставной глаз из бутылочного донышка. А на том конце провода усатый чёрт уже нанял трёх негров для блокировки канала. Но негры потребовали предоплату крысами.

— Ты почему без ноги? — спросила его престарелая мать в четвёртый раз за минуту.
— Это крысы, мама. Те же самые, что глаз выели, — терпеливо объясняет пират.
— А почему лысый?
— Вши зае… Короче, долгая история.

Он пытается продать матери план побега в Крым. Но мать требует, чтобы база была с хорошей слышимостью «Соловьёва». Пират в ответ предлагает ей расплавить музейные монеты и сделать из них унитаз. Мать называет его фальшивомонетчиком и кидает в него сковородкой. Сковородка попадает в банку с блохами. Блохи радостно перепрыгивают на трёх негров, которые как раз зашли перетереть насчёт баронессы.

Одноглазый пират лежит в ванной, полной чернозёма. Сверху на нём сидит собака, которая его когда-то не доела. Собака старая, беззубая, но очень принципиальная.
— Слушай, пёс, — шепчет пират, — а почему мы друг друга не любим?
Пёс молча срет ему на повязку.

Из-за угла выезжает баронесса на инвалидной коляске. Она вооружена тюрбаном, набитым дохлыми крысами. Пират закрывает единственный глаз ладонью. Начинается дождь из говна. Вдалеке Шарий-детектив разводит руками: «Я же говорил — полстраны». И тут пират понимает, что ютуб он сегодня записать не успеет. А жаль. Ролик был бы бомбический. Название: «Как расплавить мать и не обосраться при трёх неграх».

Скрип не прекращался даже в полный штиль. Одноглазый пират лежал на койке, прижав единственный уцелевший глаз к подушке, чтобы в темноте не мерещилось. Скрипели доски, скрипели зубы, скрипела даже повязка, хотя это уже нервы. «Сраный корабль, — подумал пират, — сраный мир, сраный я». Он попробовал зажать уши солёным салом, но сало напомнило о том бодибилдере, и его замутило.
В тишине, которая не наступала, он услышал, как скрипит Луна. Огромная, бл.ядская, насквозь просмолённая луна. Она давила на палубу, как крышка гроба. Пират вылез наверх, закурил. Искорка сигареты дрожала. «Монастырь бы, — проскрежетал он, — келью с бетонными стенами, чтобы ни один звук не пролез. Ни скрипа, ни храпа, ни идиотских баек про упущенный клад».

Одноглазый пират проснулся от того, что кто-то грыз его сапог. Не крыса — крысы мельче и трусливее. Кто-то с человечьими зубами. Оказалось — кок, лунатик, перепутал голенище с батоном. Пират не стал его убивать — только влепил сковородкой по лбу. Потому что пират добрый. И потому что сапог всё равно уже не отстирать от слюней. Кок, очухавшись, предложил пожарить яичницу с салом. Пират согласился. За завтраком они молчали. Хорошие минуты, когда никто не скрипит зубами и не жалуется на загробный мир. Но потом кок спросил про повязку — и пират выбросил его за борт. Кок умел плавать, не впервой.

Мечтает одноглазый пират о собаке. Не о той, которая лает и срёт на палубе, а о большой, чёрной, чтоб спала у ног и рычала на любого, кто заговорит о монастыре. Собаке не надо рома. Собаке надо мясо. А мясо иногда бывает. Пират уже нарисовал её углём на стенке ангара — получилась страшная, с одним ухом, похожа на него самого. Он зовёт её Смерть. «Смерть, место!» — командует он во сне. Просыпается — Смерти нет. Вместо неё возлежит пьяный боцман и храпит в три дыры. Пират пинает его ногой. Боцман не просыпается — только переворачивается и шепчет: «Ёще рому, ёпта». Пират садится рядом, свешивает ноги в трюм. Темно. Собаки не будет. Будет утро. Будет солёное сало. Будет скрип.

Однажды одноглазый пират решил, что ему нужна молитва. Но ни одной не помнил. Помнил только, как мать в детстве таскала его за ухо. Уха нет — отрубили в первой же драке. Зато есть повязка. Он сложил ладони лодочкой и сказал в потолок: «Сделай так, чтобы этот грёбаный шкив перестал скрипеть. Я тебе за это не буду никого топить три дня. Честное пиратское». Скрип не прекратился. Тогда пират добавил: «И сделай так, чтобы бабы перестали быть глупыми. Или чтобы я перестал на них смотреть. Как удобнее тебе будет». В ответ где-то внизу заорал матрос — его ударило реей. Пират понял, что бог не любит пиратов. Или любит, но с такой рожей, что страшно показывать. Он выпил остатки рома из сапога — того самого, который грыз кок. Вкус напоминал детство. Детство напоминало помойку. Зато скрип теперь казался музыкой.

Ночью одноглазый пират услышал плач. Долго не мог понять, кто это — то ли щенок, то ли баба, то ли сам он во сне. Вышел на палубу — никого. Поднялся на крышу своего ангара — никого. Плач шёл из-под воды. Пират сел на край, закурил последнюю сигарету (табак уже крошился, бумага прилипала к губам). Под водой кто-то всхлипывал и булькал. — Эй, — сказал пират. — Кончай ныть. Я тоже хочу на берег. Мне тоже страшно. И повязка натирает. Под водой замолчали. Потом вылезла огромная мокрая голова с рыбьими глазами. — Ты пират? — спросила голова. — Нет, бля, санта-клаус, — ответил пират. Голова подумала и сказала: — А я утопленник. Иди в жопу. И утонула обратно. Пират долго смотрел на круги на воде. Потом пошёл спать. И приснился ему рай. Там не было рома, не было баб, не было карт. Там вообще ничего не было. И не скрипело. Пират заорал во сне — проснулся в холодном поту. Слава богу — ведь настоящий ад не может быть таким тихим. Ад — это когда скрипят.

Одноглазый пират просыпается от того, что его единственный глаз слипся от вчерашнего рома. Рядом храпит какой-то боцман с чужого корабля, и на нём — его, пирата, любимый камзол.  Он пытается нашарить повязку, но находит только грязный носок. Ладно, так даже страшнее для окружающих. Выходит на палубу — солнце режет глаз, чайки орут, как бабы на базаре. Один матрос застыл с поднятым топором — заснул в дозоре. Пират проходит мимо, лениво щипает его за зад. «Проснись, мудила".

 «Ну накой мне этот монастырь, — шепчет пират. — Там тоже эти… отчёты. И еда постная». Он долго лежит, таращится в потолок, потом свешивает руку вниз, нащупывает бутылку. Рома нет. Вчера вылакали до дна. Осталась какая-то дрянь, которой мачты смолят. Пират делает глоток, закусывает тараканом (таракан был не согласен, но кого это волнует). В глазе — слеза. То ли от дряни, то ли от жизни.

Он подходит к старому другу — Карлуху, у которого вместо носа дыра. Карлух сидит в углу, грустный, обдолбанный морской солью. Пират чешет свою повязку (под ней невыносимо чешется, но снимать нельзя — бренд) и бубнит: «Слышь, Карлух. Давай сегодня подеремся. Как раньше. А потом выпьем».  Карлух сплёвывает за борт. Там сразу всплывает какая-то рыба, падает замертво. «Я тебе вчера во сне приснился? — спрашивает пират. — Так ты не бойся. Во сне я не настоящий. Я там добрее». Карлух наконец хрипит: «Ты  во сне мою жену украл. Мою прошлую. Которую акулы сожрали». Пират чешет затылок: «Ну извини. Это она сама. Скучно ей в аду, вот и приходит. Давай просто по морде друг другу настучим?» И они настукивают. До крови. До хруста. После оба сидят, улыбаются беззубыми ртами и делят последнюю селёдку. Ад отступает ровно на одну ночь.

Пират стоит перед мольбертом на своей плоской крыше. Краски кончились. Приходится писать кровью каракатицы. Сюжет — загробное царство, где вместо чертей сидят трезвые бабы и требуют уважения.

 Видно, как другой корабль медленно тонет. «Им бы мой глаз, — думает пират. — Они бы издалека рифы заметили». Но глаз он никому не даст. Даже мёртвый пригодится — закатать в смолу и сделать подзорную трубу.

После двух недель в море пират решает: или он помоется, или утопится. Выбирает мыться, потому что топиться лень. Море спокойное, не утонешь — только нос заложит. Спускает штаны, лезет за борт на верёвке. Вода холодная, аж кинжал сжимается. Писк какой-то, медузы. Пират трёт себя щеткой для скота, орёт блатные песни. С палубы свешиваются рожи: «Капитан, вы кого зовёте?»

Одноглазый пират сидел на корточках у штурвала и пытался понять карту. Желчь подступила к горлу, потому что карта была от пивной бочки, а компас показывал строго на парашу. «Всё, Курская дуга нам не по зубам», — прошептал он, сплевывая на пол. Настоящие штурманы давно спились, а оставшийся — пацифист, веган и, сука, читал на ночь команде лекции о вреде каннибализма. Пират выковырял из уха серу, скатал шарик и запульнул в лектора. Тот расплакался и убежал в трюм собирать конструктор «Лего». «Вот и весь боевой дух, — подумал пират, прикладываясь к фляге с этиловым спиртом, разбавленным соком подорожника. — Раньше пираты умирали с песней, а теперь — с дисбактериозом и чеком из велком-спа».

Вчера он набил себе на груди кинжал, пронзающий череп. Сегодня, проспавшись на куче протухшей рыбы, понял, что кинжал похож на морковку, а череп — на обосравшегося смайлика. Мастер, с которым они жрали мухоморы на баке, был известным рукожопом, но дешевым. «Морковка так морковка, — решил пират, выдавливая прыщ на плече у храпящего новичка. — Главное, что не член». Команда требовала высадить мастера на необитаемый остров, но мастер умел делать из опилок «палёный» ром, за который местные дикари отдавали своих девственниц. И девственницы, кстати, были отличные — не блевали и не просили в долг. Пират полюбил мастера, как названного папу, и даже приказал набить тому ответную тату — портрет Месси на лысине. Мастер снова перепутал и набил Гитлера. Теперь мастера смыло за борт во время шторма. Или сам прыгнул.

Просыпаться с одноглазым пиратом — это вам не в Сочи завтракать. Ты просыпаешься от того, что он ремонтирует деревянную ногу твоим же зубным протезом. А потом кричит: «Всем встать, суки! Кто нассал в порох?».  Он шарит единственным глазом по кубрику в поисках заначки, которую сам же и выпил вчера в стельку. Находит пузырек «Тройного одеколона», нюхает, морщится, но пьет. Остатки льет на ржавую саблю «для дезинфекции». Кто-то из вчерашних новичков, тот самый, что молился на Месси, попытался сделать утреннюю гимнастику. Пират беззлобно пнул его в живот: «Стой смирно, божий одуванчик. Мы идем грабить караван с тушенкой. Еще раз чихнешь — из рубки твою селедку сделаю». Новичок заплакал, свернулся калачиком и начал перечитывать «Маленького принца». А одноглазый отвернулся и тихо, чтобы никто не слышал, добавил: «И Месси там этого... забил бы парочку. Для настроения».

Ему приснилось, что он честный фермер. Выращивает кукурузу, топит баню по субботам, а жена — не проститутка с золочеными зубами, а нормальная, толстая, с пирогами. Проснулся в канаве. На лице — чья-то вставная челюсть, в кармане — живой краб (с****ил, видимо, под мухой), а на горизонте дымится его корабль. Снова Кабзец устроил сиськи-письки с коком, и опять всё загорелось. Пират заплакал. Не потому, что корабль жалко, а потому что у краба оказалась прогнившая клешня, и толком его даже не пожрать. «Ничего святого, — прохрипел он небу в синих разводах. — Дайте мне нормально умереть, без членовредительства и этого вашего рэпа». Небо не ответило. А краб убежал обратно в карман и там уснул.

Одноглазый пират сидит в луже собственной блевотины и листает хрупкий дошираковский смартфон. Стекло треснуто, как его мечты о большом куше. В «Телеграме» подписан на канал «Как уйти в загул и не сдохнуть». Там же пытается набрать команду. Объявление простое: «Требуются отморозки. Умение жрать, срать и не бояться крови — обязательно. Владение абордажной саблей — приветствуется, но не важно, сами научим».
Откликнулись трое. Один прислал резюме в PDF, где в графе «хобби» написал «функциональное программирование». Второй — дизайнер с горящими глазами, обещал нарисовать новый флаг — череп в стиле «барокко» на розовом фоне. Третий вообще не понял, что это пираты, думал, вакансия в курьерской службе «Яндекса».
— ****итесь вы все, — хрипит пират и кидает телефон в ведро с окурками. — Где настоящие душегубы? Где те, кто любил Месси и пахнет перегаром за три мили? Вымерли, как мамонты. Остались одни хипстеры. С такими и кровавый шторм — не шторм, а тимбилдинг, ёбаный в рот. Они там будут в обнимку ссать за борт и петь песни про толерантность.

Трясущейся рукой пират нажимает на пульте от старого, засиженного мухами телека. Там повтор вчерашнего матча. Месси. Единственный лучик света в королевстве дерьма.
Пират трет свой единственный глаз, здоровый, и почти трезвеет. Слеза, маслянистая и густая, ползет по щеке, смешиваясь с грязью и кровью из прокушенной губы.
— Лео... — шепчет он, как молитву. — Лео, сука, ты гений. Ты прошел пятерых, как я прохожу мимо выгребной ямы, когда нет сил открыть дверь. Ты забил в девятку, а мы тут... мы даже в парашу попасть не можем, кругом мажем.
Он смотрит, как аргентинец бежит по полю, чистый, светлый, и всхлипывает. Жопой он чувствует: мираж. Никогда его команда не станет Месси. Они даже в футбол играть не умеют — в прошлый раз мячом была железяка, а воротами — распахнутая пасть боцмана Кабзона, когда тот орал свой шлягер. Пират крестится повязкой и допивает технический спирт. Месси спасет. Месси не предаст. Месси не срет в углу и не требует туалетной бумаги.

Одноглазый пират храпит так, что кокосы с пальм на необитаемых островах осыпаются. Боцман утверждает, что в его храпе слышны очертания будущих штормов: семь нот, четырнадцать полутонов и ни одного трупа. Сам пират видит во сне, что он — маяк. Не тот, который суда направляет, а тот, на который чайки садятся и гадят. Он просыпается от того, что ему на лицо упала звезда. Настоящая, морская звезда, которую матрос-людоед швырнул, чтобы разбудить к ужину.
— Ты чего, — шепчет пират, разглядывая звезду единственным глазом. — У тебя же пять лучей. А у меня один глаз. Вместе мы — шесть. А на шестёрке обычно висят...
Он не договаривает, потому что звезда уже мертва, а пират засовывает её за повязку — от чёрной мысли. Повязка теперь светится в темноте, и корабль думает, что это призрак.

Утром одноглазый пират не стал есть человечину. Он сидел на бочке с солониной и перебирал кости домино. Кости были из позвонков бывшего штурмана, который слишком много знал о картах. Пират щёлкал костяшками и думал: «Вот если бы у меня было два глаза, я бы видел двойную пустоту. А так — только одну. С одной пустотой легче».
Капитан приказал накормить его варёным рисом, потому что пират начал худеть и сквозь рёбра стал виден маленький, сморщенный орган, похожий на изюм. Старпом сказал, что это совесть. Пират удивился, достал её, покатал на ладони и бросил чайкам. Чайки не стали есть, потому что совесть была горькой. Тогда пират сунул её обратно, но не туда, а в ухо. С того дня он слышал, как внутри него кто-то тихо плачет и просит рому.

Однажды ночью в кармане одноглазого пирата завелось солнце. Маленькое, размером с глазницу, тёплое. Он не знал, как оно туда попало — может, с горячкой, может, со вчерашним сном. Солнце грело ему бедро, и пират шёл, прихрамывая на правую ногу, хотя левая была протезом. Это вносило путаницу.
— Ты что, — спросил кок, — качаешься? Или пляшешь?
— Солнце у меня в штанах, — честно ответил пират. — Оттого и хожу враскачку.
Кок не поверил, но ночью, когда пират уснул, залез к нему в карман. И обжёг пальцы. С тех пор на корабле пошли слухи, что одноглазый — это не человек, а переносной тропик. Чайки вьются над ним, и даже дождь обходит его стороной, чтобы не потушить.
А пират сам устал от этого. Он вынул солнце, засунул в старый ботинок и швырнул за борт. Ботинок не утонул, а поплыл, и до сих пор в океане можно встретить светящийся башмак. Если его поймать — загадаешь желание. Но желание сбудется только у того, у кого нет повязки на глазу. Поэтому пират не загадывает.

Птичка, которая жила у него в кармане, на самом деле была не птичка, а буква «Ы». Очень твёрдая, звонкая. Она чирикала только тогда, когда пират пытался сказать что-то нежное. Например: «Море сегодня как задница младенца» — буква молчит. А скажет: «Луна, ты моя засохшая вишня» — и «Ыыыы» из кармана, возмущённое, долгое.
Пират стеснялся. Думал, что это газы. А это была грамматика. Капитан однажды при всех спросил:
— Что у тебя пищит?
— Душа, — не моргнув, ответил одноглазый. — Она у меня грамотная.
— У пиратов не бывает душ, — сказал боцман. — Бывают только волдыри от рома.
Птичка-буква обиделась, вылетела и села на парус. Парус сложился в мягкий знак, и корабль потерял ход. Пришлось пирату лезть на мачту, ловить букву ртом. Он поймал, проглотил и с тех пор говорит одними гласными. Например: «А-а-а-у-у-у». Это значит: «Налейте рому, я опять тоскую».

Одноглазый пират лежал на спине, глядел в небо и ждал, когда закат его пробьёт. Каждый вечер он думал: «Ну вот сейчас, сейчас этот красный луч попадёт мне прямо в пупок, и я стану самураем, или облаком, или хотя бы бутылочной пробкой». Но закат проходил мимо. Тёплый, масляный, равнодушный. Он красил мачты, рожи команды, даже вёдра с требухой — но пирата игнорировал.
— Почему, — спросил он у чайки, — меня не красит?
— Ты одноглазый, — ответила чайка. — У цвета есть стереотипы.
Тогда пират снял повязку. Под ней не было пустой глазницы. Там был ещё один закат — маленький, личный, который он прятал много лет. Два заката встретились. Корабль взорвался от переизбытка красоты. А пират остался сидеть на обломке, держа в руках своё выпавшее солнце, и шептал:
— А я говорил, что не зря её носил.
Очнулся он через минуту. Оказывается, всё это ему приснилось от духоты. Он по-прежнему лежал на палубе, с жирным пятном рома на груди, и корабль никуда не плыл. Потому что штиль. Пират зевнул, выковырял из уха прошлогоднюю косточку и сказал тоскливо:
— Блин, хоть бы кто убил меня, что ли, для разнообразия.
Никто не убил. Только боцман хлопнул его по животу, как по пустому бочонку, и сказал: «Звучит хорошо. Значит, жить будешь».

Одноглазый пират всегда хотел попугая. Чтобы на плече, чтобы ругался матом и клевал за ухо. Но денег не было, поэтому он поймал чайку, выкрасил её зелёной краской из трюма и научил говорить: «Пиастры, пиастры, сушить вёсла!» Чайка, правда, быстро поняла, что её наебали, и стала выклёвывать пирату здоровый глаз. Теперь он стал совсем слепым, но вида не подаёт. Ходит по палубе, натыкается на мачты и говорит: «Так и надо, так лучше волны слышно». Команда молчит, потому что боятся: вдруг он на самом деле видит что-то такое, чего они не видят. Например, что их корабль — это на самом деле старая нефтяная платформа, а они уже семь лет как умерли и пьют ром из пожарного гидранта.

Одноглазый пират однажды загрустил по интеллекту. «Всё абордаж да абордаж, — сказал он, — мозги как засохший кальмар». И решил устроить на корабле библиотеку. Выкинул за борт половину ядер, а в освободившийся ящик сложил книги: «Как приручить блоху», «Сто рецептов из сапожной кожи» и атлас звёздного неба 1873 года. Команда по ночам пыталась читать при свете фонаря, но пираты путали буквы с червями на страницах. Один выучил только слово «хлеб», но поскольку на корабле хлеба не было, он ходил и плакал. Тогда одноглазый взял книгу в зубы, влез на рею и стал читать вслух пассажи про штиль и любовь. Ветер унёс последнюю страницу, а пират сказал: «Ну и ладно, там всё равно герой умер». И спрыгнул вниз, приземлившись прямо в бочку с солёной рыбой. С тех пор его прозвали Философ. Он гордится.

Однажды в море они встретили другой корабль. На палубе стоял точно такой же одноглазый пират — в той же шляпе, с тем же шрамом, даже рожа та же. Наши хотели стрелять, но наш одноглазый сказал: «Постойте, это же я, только отражённый». Тот тоже поднял руку. Они долго смотрели друг на друга в подзорные трубы. Потом одновременно выплюнули вишнёвые косточки. Потом оба перекрестились левой рукой. Тогда наш закричал: «Ты кто?» Тот закричал то же самое. Решили сойтись на шлюпке. Два часа сидели молча, вертели в руках одинаковые обрывки верёвки. Потом наш спросил: «А у тебя птичка в кармане есть?» Тот достал — точно такая же. Они обнялись, разрыдались и разъехались в разные стороны. Команда спросила: «Что это было?» А одноглазый ответил: «Это я встретил того, кто так же, как я, не знает, куда плыть. Но ему стыдно в этом признаться, как и мне». И ушёл в каюту зашивать повязку, потому что она развязалась от слёз.

На корабле нашли старую карту, а на обороте — инструкцию: «Если ты одноглазый пират — стой смирно. Если ты двухглазый — беги к штурвалу. Если ты без глаз — значит, ты уже капитан». Никто ничего не понял. Пришли к одноглазому, а он смеётся: «Это я написал вчера в бреду от жары. На самом деле всё наоборот: если ты без глаз — ты уже мертв, если ты двухглазый — ты дурак, если ты одноглазый — ты ещё держишься, но это ненадолго». Тут налетел шквал, смыло половину команды, а одноглазый уцепился за ту самую карту и поплыл. Его выбросило на берег, где не было ни людей, ни футбольных мячей, только песок и ракушки. Он лежал на спине, смотрел одним глазом в небо и шептал: «Какая же это херня — быть одноглазым пиратом без корабля. Но быть бухгалтером, наверное, ещё большая херня». И уснул. Ракушки вокруг зашевелились и начали играть в футбол его последней вишнёвой косточкой.

Одноглазый пират проснулся и понял: всё не то. Ром — палёный, мяч — сдулся, повязка натирает. А самое главное — облака. Они плывут, ни за что не отвечают. «Вы — торговцы нарезанными облаками!» — закричал он на команду. Те обиделись, но промолчали, потому что у каждого в кармане было по сантиметру ваты, украденной с матраса. Капитан приказал: «Лишить всех второго глаза!» Но у них и так не было второго, только первый. Тогда капитан сказал: «Лишить первого!» Стало тихо. Одноглазый пират пощупал лицо и понял, что теперь он совсем без глаз, зато внутренний мир открылся. Там было пусто, только одна вишнёвая косточка плавала в луже рома. «Нормально», — сказал он и пошёл наощупь к штурвалу.

Каждое утро над кораблём пролетает самолёт их же пиратской компании. Сбрасывает тысячу маленьких газеток, похожих на галеты. Одноглазый хватает одну, разворачивает. Там политика: «Кто больше съел крабов — тот и прав». Он читает, задумчиво жуя настоящую галету. Рядом его дружок, двухглазый (временно), читает другую газету и кричит: «Врут! Крабы были наши!» Одноглазый молчит. Он знает, что крабов никто не видел. Крабы — это метафора. Но метафоры не лезут в рот без рома. Он откладывает газету, смотрит на море. Самолёт улетел, сбросив ещё и рекламу клизм за полцены. «Культура, блин», — говорит одноглазый и идёт драить палубу, потому что так он экономит на психотерапевте.

 Пират доезжает до моря, выходит из машины, ступает на воду. Идёт, как по палубе. Машина тонет. Он не оглядывается.

Оказалось, второй глаз у него был. Просто закатился внутрь черепа и там жил, смотрел на мысли. Когда пират слишком долго тосковал о красивой бабе, глаз вылез через рот, поглядел на вишнёвые косточки, сказал «фу» и укатился в море. С тех пор пират стал по-настоящему одноглазым. Второй глаз плавает где-то, видит китов, закаты, утопленников. Завидует. Пират говорит: «Ну и хер с ним. В одном глазу тоже есть своя романтика. Например, я всегда вижу только половину того, что происходит. А половина — не считается. Значит, я вообще ничего не видел. А значит, и греха на мне нет». С этой логикой он грабит ещё один корабль, но там оказываются монахини с футбольным мячом. Пират садится, достаёт карты, просит сыграть в дурака. Монахини выигрывают. Он отдаёт им луидор. Монахини крестят его. С тех пор он плавает и  с крестом на шее, а не только вишнёвой косточкой во рту.

 Баба, та самая прошлая, видит его в приёмном покое. Она с новым хаха;лем, но всё равно подходит: «Опять ты, старый, на доски полез?» — «Для тебя, — говорит пират, — для твоей мягкой попы я на любой штабель залезу». Она кидает хахаля на следующий день. Теперь они снова вместе смотрят телевизор.

На мутное дно опустился одноглазый пират. Корабль вдребезги пьяный — он и сам не помнит, как налился. Вокруг голые бабы. Они не добыча, они — диверсия. Их нанял конкурент, чтобы размягчить команду. Двадцать бутылок рома, двадцать палок колбасы — вот и весь улов. Пирата привязали к рее. Бабы пытают его хохотом и щекоткой. Он не сдаётся, плюётся вишнёвыми косточками, но те тонут в этом странном, тихом, женском веселье. Одна баба, похожая на фитнес-тренера, дёргает его за член, приговаривая: «Это же твой якорь? Слабый якорёк, непригодный к эксплуатации». Остальные ржут.

Одноглазый пират стоит на лестничной клетке. Дышит как загнанный тюлень. Вокруг — пятнадцать этажей, и каждый похож на предыдущий, как две капли рома. Он уже трижды поднимался на двенадцатый, но там вместо двери оказалась стена. Или не стена, а бетонная баба с ведром. Он не понял. Чёртыхается матом — увереннее пошло, ноги твёрже. «Квартира номер три, — вспоминает он, — или тридцать три?» Цифры написаны, но он же одноглазый, а второй глаз ещё и ослабел от дешёвого врача. Тот врач живёт на двенадцатом, не платит налоги и лечит повязкой на вырост. Взял с пирата последний луидор, сказал: «Глаз вырежу, будешь как новенький». Вырезал, а вставил пуговицу. Теперь пират видит только пуговицу. На ней выбито «Made in China». Пират садится на подоконник, достаёт мяч, но играть негде. Соседи вызывают полицию.

Одноглазый пират теперь живёт у бабы. Хата, еда, телевизор. Рома нет, зато есть компот. Она уходит на работу, он бродит по комнатам в тапках. Тапки маленькие, он в них как каравелла в луже.  Кладовая на замке, ключ у неё в бюстгальтере. Пират знает, потому что проверял ночью — хотел ром украсть, а нашёл только ключ. Не стал брать, постеснялся. Баба во сне сказала: «Грузчиком устрою на базу». Доски, погрузчиков нет, штабеля выше мачты. Пират вздыхает, включает телевизор. Там показывают море. Он плачет. Слеза одна, зато солёная как надо. Баба приходит, гладит по голове: «Не плачь, завтра купим новый мяч». Пират кивает. Он знает, что мяч не заменит корабль. Но заменит ли корабль — мяч? Ничего не заменяет ничего. Кроме рома.

 Капитан, который наверху хохочет с бабами, — тот ещё козёл.

Одноглазый пират сидит в куче мокрых опилок и драит парашу с такой злобой, что щётка искрит. В голове вызревает кровавый план. Крысиный яд — на донышке банки с ромом. Пакетик с говном — за поясом. Гвозди — большие, ржавые, сантиметров по двенадцать.
— Гвозди, суки, не проглотят, — шепчет он. — Но в задницу вставить можно. Или в морковку.
Тут его осеняет. Они же кормят команду морковкой! Этот сучий капитан, который его сковырнул, мнит себя кролиководом. Девок держит взаперти, пса поставил охранять. А пёс — тот ещё ползучий гад. По ночам, когда все спят, пёс подбирается к гарему. Одноглазый сам слышал: сначала рык, потом повизгивание, потом странные влажные звуки.
— Пёс не евнух! — радуется одноглазый своей догадке. — Вот кто всё развалит.
Он берёт морковку. Лезвием с бритвы вырезает в морковке углубление. Втыкает туда гвоздь остриём наружу. Сверху мажет крысиным ядом, зачем-то ещё и говном из пакетика.
— Вкуснятина, — улыбается, сверкая единственным глазом. — Для капитана. А для пса — девку подложу. Пусть начнут жрать друг друга.
Он ползёт к кухне, по пути скидывая в бочку с морковкой около двадцати таких же фаллических бомб.

А тут ещё с левого борта крики: «Банзай!» Какие-то педики в трусах наваливают на абордажных шлюпках.

Он смотрит на спящего педика. Тот улыбается во сне. Одноглазый аккуратно, чтобы не разбудить, вставляет ему между ягодиц морковку. Просто так. Для профилактики. И ложится досматривать сон: как он топором рубит бандитов на районе, как коттеджи горят, а из каждого окошка высовывается задница и просит пощады.

Одноглазый пират сидит на бочке с говном (своя же заначка), перебирает гвозди. Крупные, сволочи, не каждый пассажир проглотит. Разве что запихнуть в морковку.  Пёс, кстати, по ночам точно кого-то ****. Пират слышал эти сладострастные повизгивания из трюма, где девки томятся.

Команда взбунтовалась окончательно. Взяли его же гарем — девок с крысиным ядом в конфетах. Теперь они высылают девок на абордаж, а сами пассажиров берут голыми руками. Пёс, предатель, лижет яйца новому капитану

Но тут налетает буря. И вместе с бурей — педики с криком «банзай». Совсем уже, ****ь, очумели: в резиновых костюмах, с топорами, а некоторые с метлами.

Одноглазый превратил сортир в штаб. Сидит на параше, как на троне. Рядом — пакет с гвоздями, пакет с ядом, пакет с говном. Три кита мести. Он уже прикинул: яд подмешать в морковку, гвозди насыпать в капитанские тапки, а говном измазать штурвал. Команда наверху жрёт морковку и ржёт. Капитанский пёс (тот ещё кобель) лижет девкам пятки. Девки — гарем — ходят в лохмотьях, потому что капитан жмот. Оружие всё отобрал, даже саблю. Одноглазый остался с голой жопой и вёдрами. Но у него есть план. «Выберу момент, — шепчет он, — и буду за х*и крепко держаться гвоздём». Пёс заходит в сортир, смотрит на него влажными глазами. «Ты не евнух?» — спрашивает пират. Пёс виляет хвостом. «Всё ясно, — вздыхает одноглазый. — Онанист. Как и все мы». И принимается драить парашу дальше.

 Капитан в это время в каюте тискает девок. Пёс на страже. Пират подкрадывается к псу, шепчет: «Хочешь мячик?» Пёс знает, что мяч — сдутый, но ведётся. Одноглазый кидает мяч за борт. Пёс прыгает. Гарем остаётся без охраны. Команда оживает. «Гвозди!» — кричит алкаш. «Яд!» — орёт бандит. «Говно!» — подхватывает бывший спортсмен и почему-то плачет. Одноглазый вздыхает. С такими союзниками проиграть легче, чем выиграть. Он заходит в каюту без стука. Капитан в трусах. Девки вразлёт. «Сдавайся, — говорит одноглазый.

 Буря стихает. Педики уходят по воде, как по палубе. «Следующий раз, — кричит им вслед одноглазый, — деликатней махайте топором! И в жопу морковку воткните, мол, уже занята!» Педики не оборачиваются.

 Пират садится, достаёт гвоздь, начинает строгать из него маленькую саблю — детей развлекать.

 Одноглазый обижается, забирает пса, мяч и пакет с говном (ещё не весь потратил) и уходит в шлюпку. Отплывает на сто метров. Курит. Ждёт, когда его позовут обратно. Пёс лижет мяч. Море тёплое, как говно. Его зовут через полчаса. Он возвращается, садится драить парашу. И улыбается — потому что дома, б*ядь.