Зачем же птице слава плавника

А он не мог запрятать мысли в рифму,
Ему казалось, он мысль лишь терял,
Богиня прозы подарила нимфу.
Он, как родную, ее близко знал.

Он был нетерпелив стихи слогая.
Желал в них выразить простор своей души,
Но ведь она была без дна и края.
Не злись на стих, будь преданным, пиши.

Зачах в зачатке, не успев раскрыться,
Узка была ему тропа стиха.
Он на поэзию напрасно разозлился,
В нем жил поэт, но рифма не жила.

А прозой он воспламенял сознанье.
Бессмертным сделал книги и слова.
И до сих пор его героев тайна,
Пленяет сердце красотой ума.

Но рыба, всю жизнь будет мокрой дурой,
Для тех, кто ценит в птицах два крыла,
Поэт в нем не родившись сразу умер.
Зачем же птице слава плавника?

01.05.26
23:56

Лев Толстой недооценивал поэзию (или собственный поэтический дар), хотя обладал мощным литературным талантом.

Например, в письме С. В. Гаврилову в 1908 году он писал: «Я вообще считаю, что слово, служащее выражением мысли, истины, проявления духа, есть такое важное дело, что примешивать к нему соображения о размере, ритме и рифме и жертвовать для них ясностью и простотой, есть кощунство и такой же неразумный поступок, каким был бы поступок пахаря, который, идя за плугом, выделывал бы танцевальные па, нарушая этим прямоту и правильность борозды. Стихотворство есть, на мой взгляд, даже когда оно хорошее, очень глупое суеверие».

В другом высказывании он сравнивал написание стихов с «паханием и танцем за сохой», называя это «прямым неуважением к слову». Толстой считал, что стихотворная форма стесняет автора, мешает точно передавать мысль и идею, так как требует соблюдения размера, ритма и рифмы. Он ценил в искусстве прежде всего правдоподобие, точность языка и соответствие действительности, а в поэзии часто видел «наложенность случайных, не оправданных необходимостью элементов».

Парадоксально, но стихотворение о нелюбви к стихам само написано в стихах — это подчёркивает внутренний конфликт героя и напоминает позицию Толстого: даже обладая художественным даром, он сознательно отвергал поэзию ради прозы, считая её более честной и свободной формой.