Под кожицей виноградной ягоды

Книжная лавка Аведиса стояла в таком переулке Тебриза, куда даже полдень приходил не сразу, а с осторожностью, словно боялся потревожить старые ковры, вывешенные у дверей. Аведис был мал ростом, худощав; говорил мало. Его руки двигались с точностью человека, который знает вес каждой книги на ощупь.
Вечером, когда базар закрылся, он показал мне тонкую тетрадь. На ней не было названия. Между листами лежали засохшие лепестки розы, и узкая полоска бумаги с четырьмя строками на персидском. Чернила местами побледнели; зато одна буква — хе, похожая на горло, из которого выходит дыхание, — оставалась чёрной, будто её написали минуту назад.
— Это не стихи, — сказал Аведис. — Это сосуд. Одни пьют из него вино, другие — яд, третьи — собственную судьбу. Тех, кто допивает до дна, почти не узнают после.
Я хотел улыбнуться: молодость всегда принимает предостережение за украшение речи. Но в лавке сидела Мариам. Она пела на Караванной площади с тех пор, как лихорадка отняла у неё зрение в девять лет, и научилась различать людей по тому, как они входят в комнату. Сейчас её лицо, обращённое к невидимой тетради, было напряжено, как у человека, услышавшего за стеной имя умершего.
— Не смейся, — сказала она. — У виноградной ягоды тонкая кожица. Мир держится на такой же.
Тогда Аведис рассказал, что много лет назад тетрадь принёс ему странник из Нишапура. Странник называл себя учеником ученика того, кто знал Омара не как пирующего мудреца из расхожих песен, а как человека, скрывавшего огонь под пеплом алгебры. По его словам, Омар изучал звёзды, чтобы отучить людей бояться их, и числа — чтобы убедиться: даже точность имеет свой хмель. Он мог говорить с законниками языком закона, с геометрами — языком окружностей, с пьяницами — языком чаши, но сам входил в каждую речь, как в чужой дом, и ничего там не брал, кроме искры.
О нём говорили, будто в юности он дал обет с двумя товарищами: один станет носителем власти, другой — владыкой ножей на горной скале, третий попросит только годовой хлеб и место, где можно наблюдать небо. Так и случилось. Но в тайных собраниях суфиев добавляли: третьему досталась самая опасная милость, потому что кто близко смотрит на порядок звёзд, тот рано или поздно слышит, как порядок просит прощения у беспорядка.
Рубаи, уверял странник, были не насмешкой над раем и адом, не славословием вину и не ленивой печалью стареющего учёного. Они были лестницей, у которой каждая ступень исчезала под ногой. Первую строку читали губами; вторую — кровью; третью — страхом; четвёртую — тем, что остаётся от человека, когда его имя уже не защищает его. Кто понимал все четыре, говорил странник, тот не умирал. Только слово «умирал» здесь было неверным, как неверна монета с чужим царём: тело могло сгнить, голос — оборваться, но человек переставал принадлежать одному телу и одному голосу.
Я спросил Аведиса, почему он держит тетрадь при себе, если верит рассказу.
— Потому что я не верю, — ответил он. — А неверие иногда крепче веры держит дверь закрытой.
На следующий день в лавку пришёл господин в белом костюме, русский по имени Павел Сергеевич, с выцветшими глазами и руками, выдававшими не кабинет, а долгие лихорадки. Он служил при консульстве, собирал редкие рукописи и уверял, что все тайные учения Востока — лишь плохо зашифрованная медицина. Узнав о тетради, он предложил деньги, много денег: пачки ассигнаций легли на стол, и Аведис не прикоснулся к ним даже взглядом.
— Бессмертие, — сказал он, — слишком важная вещь, чтобы оставлять её суеверным лавочникам.
Мариам повернула к нему лицо.
— Оно не вещь.
Павел Сергеевич засмеялся. Он ушёл, но вечером за лавкой появился его драгоман, а ночью кто-то пытался вынуть ставню. Аведис понял, что ждать нельзя. Он закрыл дверь на три засова, зажёг лампу с розовым стеклом и вынес на стол чашу темного шираза.
— Читать надо втроём, — сказал он. — Один видит буквы, другой слышит то, что между ними, третий отвечает телом, если слова окажутся тяжелее воздуха.
Я был первым, Мариам — второй, Аведис — третьим. Так он решил. За стеной глухо шумел город; где-то бряцала цепь у верблюда, пахло корицей и подгоревшим маслом из соседней лавки. От лампы шло тепло, которое не согревало — или это казалось от волнения.
Я прочёл первую строку. В ней говорилось о рассвете, который не приходит, а вспоминает дорогу к миру. Ничего необычайного не случилось, только шираз в чаше покрылся мелкой рябью, хотя мы не двигались.
Вторую строку пропела Мариам. Её голос оказался низким, почти мужским; он будто ощупывал стены, стол, наши руки, мои сомнения. Там была роза, но не садовая: роза из плоти утра, открывающаяся не солнцу, а ножу. Я почувствовал сухость во рту и внезапно вспомнил отца, умершего в дороге под Рештом, хотя много лет запрещал себе это воспоминание. Он лежал на циновке, просил воды. Тогда я понял: вторая строка читается не голосом. Она читается тем, что течёт в жилах, когда память прорывается сквозь запрет.
Третью строку Аведис не прочёл, а выдохнул. В ней речь шла о кувшине, который смеётся над горшечником, потому что когда-то сам лепил его руки. Мне показалось, что кожа на моих пальцах стала чужой. Я увидел — не глазами, чем-то глубже, — мальчика в Нишапуре, сидящего рядом с двумя другими. Один чертил на песке дворец, другой — крепость, третий — круг, который никак не замыкался. Они смеялись, клялись помнить друг друга и не знали, что всякая клятва уже содержит в себе предательство, как зерно содержит стебель.
Мы дошли до четвёртой строки. Аведис побледнел. Мариам подняла ладонь, будто останавливая птицу. В этот миг дверь распахнулась, и в лавку вошёл Павел Сергеевич с револьвером. За ним стоял драгоман, но, увидев нас, отступил в темноту двора.
— Продолжайте, — сказал Павел Сергеевич. — Я достаточно заплатил хотя бы страхом.
Он был болен; это стало ясно внезапно и беспощадно. Под его одеколоном чувствовался кислый запах лекарств и пота. Бессмертие нужно было ему не ради мудрости, не ради царства над веками, а ради одного лишнего утра, когда боль отступит и можно будет вдохнуть без ножа в груди. Вся его жестокость оказалась слугой испуганного тела. От этого он не сделался лучше; но стал человеком.
Я посмотрел на строку. Буквы шевелились, как муравьи вокруг капли мёда. Прочесть её значило уступить кому-то место внутри себя. Не прочесть — оставить всех нас во власти револьвера, болезни, страха, случайной пули.
И тогда Мариам заговорила сама, не зная букв. Она произнесла четвёртую строку так, словно слышала её с рождения и всю жизнь отказывалась повторить. Смысл был прост и непереносим: «Тот, кто ищет вечной жизни для себя, войдёт в неё лишь тогда, когда откажется быть собой».
Павел Сергеевич выстрелил не в нас. Пуля ударила в чашу. Вино выплеснулось на тетрадь, на стол, на его белый костюм; комната наполнилась запахом пороха. Русский качнулся, прижал ладони к лицу и начал плакать — беззвучно, широко открыв рот, как плачут дети, ещё не научившиеся стыдиться. Револьвер упал. Аведис поднялся, хотел подойти к нему, но остановился на полушаге. Он посмотрел на испорченную тетрадь, на разлитое вино, на плачущего человека в белом — и сел на ковёр. Не упал. Сел, как садятся у постели умирающего. Его лицо не изменилось, только глаза застыли, будто он увидел что-то за пределами комнаты, и я понял, что он мёртв, прежде чем его голова коснулась пола.
Тетрадь была испорчена. От вина расплылись чернила, и от четверостишия остались только отдельные знаки: вертикальный алиф дыхания, зубчатая буква боли, маленькая лодка над волной. Павел Сергеевич наутро исчез из Тебриза. Говорили, его видели у пристани, пьющим из лужи дождевой воды; потом — в караване, который потерпел бедствие у Каспия; потом — в лазарете для чахоточных, где он не лечил детей, а лежал вместе с другими, и никто не знал его имени. Мариам больше не пела на площади. Она сидела у фонтана, и когда кто-нибудь произносил имя Омара, она поворачивала голову в сторону говорящего — не улыбаясь, а прислушиваясь, как будто ждала, что последует за именем.
Я покинул город через неделю. Тетрадь, залитую вином, я взял с собой; не потому, что считал себя избранным, а потому что никто другой не хотел касаться её. С годами я понял: посвящение не открывает тайну, оно меняет в человеке место, где тайна болит. Бессмертие оказалось не продолжением дней, а странным размыканием кожи. Иногда в чужой речи я узнавал свою мысль прежде, чем успевал подумать её. Иногда, просыпаясь в незнакомых домах, я чувствовал во рту вкус шираза. Иногда старик на базаре, школьник над задачей, женщина, нюхающая розу, смотрели на мир моими глазами, а я — их глазами, и никто из нас не мог сказать, кому принадлежит этот взгляд.
Теперь, когда рука моя слабеет, я снова вижу ту лавку: ковры, лицо Аведиса, слепые глаза Мариам, белый костюм русского, облитый вином, как жертвенная ткань. Я не знаю, жил ли Омар в нас или мы сами придумали себе Омара, чтобы не страшиться распада. Возможно, великие книги не имеют авторов: они ищут людей, достаточно раненых, чтобы стать их голосом. Возможно, каждый перевод — это переселение огня, и язык, принимающий его, сперва обугливается, а потом начинает светиться изнутри.
На последнем листе тетради, где прежде ничего не было, недавно проступили четыре строки. Я не стану их приводить. Слова, однажды вынесенные наружу, теряют часть яда и часть милости. Скажу только, что первая говорит о чаше, вторая — о дыхании, третья — о дороге, а четвёртая не говорит ни о чём: она смотрит на читающего и ждёт, пока он станет достаточно мудрым, чтобы ответить.