Последнее дежавю

В гостиной витал дух табака, дорогого вина и той особенной тоски, которая поселяется в квартирах, где слишком много прожито и слишком мало сказано. Люк стоял у окна, наблюдая, как последние лучи заката цепляются за крыши Парижа. В руке он держал бокал с бордо — не первый сегодня, но и не последний.

Дверь открылась без стука.

– А, вот и вы, наконец-то! Его голос, привыкший заполнять собой театральные залы, прозвучал слишком громко для этой маленькой парижской квартиры. – Я уже начал подумывать, не завелись ли у вас вдруг... как это говорится... правила приличия?

Анна вошла, сбрасывая с плеч лёгкое кашемировое пальто. Вечерний сумрак растушевал её лицо и фигуру, оставив лишь одну чёткую деталь – серебряный браслет на запястье — единственное украшение, которое Люк позволил себе подарить этой женщине.

– Вы пьяны. Опять.

– Пьян? Милая моя Анна! Я трезв как грешник перед распятием. Просто... – Он сделал паузу, заставляя вино в бокале совершить ещё один изящный круг, – мой кот сегодня обыграл меня в шахматы. Унижение требует компенсации.

Второй бокал незамедлительно появился на столе. Вино наполнило чашу, оставляя на стенках тонкого хрусталя плотные, искрящиеся следы.

Кот Мефистофель, свернувшийся на подоконнике, приоткрыл один глаз, презрительно наблюдая за Люком, который старался казаться слишком безразличным.

– Вы всё ещё терзаете ту несчастную актрису? — спросила гостья, принимая бокал.

- Терзаю? О нет! Люк прижал руку к груди с преувеличенным ужасом. ; Всего лишь просвещаю. Хотя... – Его губы искривила ядовитая усмешка, –...после её последнего сообщения «Ты псих!» я начинаю сомневаться в успехе миссии.

Они сидели напротив друг друга, разделенные столом, бутылкой и годами невысказанных слов. Прощальные лучи солнца золотились в бокалах.

– Вы наслаждаетесь этим.

– Разумеется. Разрушать наивность – единственное подлинное удовольствие в этом мире. Ну кроме, конечно... Его взгляд скользнул по её губам, – шато лафит восемьдесят седьмого года.

***

Ночь тянулась как плохо поставленная пьеса. Они перешли на вторую бутылку, обсуждая всё и ничего: театр, премьеры, новые книги, старые вина – всё, кроме того, что действительно было важно. Слова текли легко, как всегда, но сегодня за ними пряталось что-то новое – усталость, может быть. Или страх.

– Ваш новый фильм — преступление.

– Против искусства или человечества?

– Против вашего таланта.

Он рассмеялся, слишком громко, слишком резко — звук разбился о стены, оставив после себя неловкую тишину.

***

Когда часы пробили три, она встала:

–Мне пора.

- Останьтесь! – Внезапно в его голосе не осталось ни привычной иронии, ни бравады. – Ну хотя бы... чтобы помешать мне допить это чудовищное бордо.

Анна обернулась у двери. В свете настольной лампы он увидел то, что старательно игнорировал весь вечер — морщинки у глаз, глубже, чем помнилось, тень усталости, которую не скрыть даже самой прекрасной улыбкой.

– Вы знаете, почему я не могу.

– Потому что я невыносим? Эгоцентричен? Ядовит? – Каждый эпитет он сопровождал жестом, будто раздавая себе награды.

- Потому что пьянея, вы становитесь правдивым. А это... жестоко.

***

Утром Люк нашёл у двери шарф — шёлковый, цвета того самого заката, что они встречали когда-то в Венеции. Он поднёс находку к лицу, вдыхая едва уловимый аромат духов, смешанный с воспоминаниями и болезненным дежавю.

Кот наблюдал с подоконника, как сообщник, которого посвятили в тайну, давно переставшую быть таковой.

Заткнись, — пробормотал Люк. — Заткнись.

И всё же он аккуратно сложил забытый шарф и положил в ящик секретера, где хранились другие бесполезные вещи – билеты на несостоявшиеся поездки, письма, которые не стоит перечитывать, и фотографии, которые уже ничего не значили.

Где-то в городе зазвонили колокола. Новый день начинался без них.