Мистерия

Твой лик услышан с небесами,
небесной скатертью своей
небесный свод окутан голосами,
заветной вечностью теней.

Зачин шаманского камлания,
где агнец ляжет на престол,
пронизан жертвенным копьём
и плетью острой забичёван, ранее.

Вся голова иглой забита,
в ней смотрят добрые глаза
на уксусом залитое корыто,
на то, что в нас с тобой зарыто.
Там горечь льётся на рубцах.

И канут в бездну те, кто слепы,
где кислота, огонь и лёд,
где процветают только склепы
и демон кружит и живёт.

Волшебник тёмных чар
живолочный нож расточит
и слизь с плаща на месте топчет
в рубиновых потьмах.

Харкнув на сокровенное стыдом,
когтями в прошлое вопьётся,
снимает с рёбер плоть
и никогда над телом не уймётся.

Среди глубин,
из жил,
до сердца
вяжет кровь.
Пищит
и млеет бес
с песочными зрачками,
купается в руде
и называет то
дарами.

Там явно
некуда бежать,
где блеск
от черноты до злата.
У пищи
речь
смешалась
с грубым матом.
На вечный сюр,
который колит,
из вихря трафарет
шуги с дождём,
где проходимец
в главной роли
с клеймом гниющим,
простроченном на коже:
«Анамео»,
прекрасной Смертью
утверждён.

О чудо!
После стольких сотен лет
в гранитном урагане
Дух скорбящий
накроет дланью
смертный грех,
за шкирку душу вознесёт,
где там Отец её простит,
а та
всем своим облаком
заплачет
и
в новый мир
на свет
взлетит.

Юродивый
перекатился в сторону
от смоченной травы весеннего луга
в лужу на дороге
и плещется.
Извозчик крикнул ему вслед:
«Уймись, дурак, и уходи отсюда,
пока копытом не проехался по рылу!»
А он ему сказал:
– Не торопись, я в искуплении купаюсь,
и дурью здесь не маюсь (улыбаясь и смеясь над бренностью своей).
Покинул кучер облучок
и рвано рявкнул:
– Смердишь, поскудный сын!
Держи тогда кнута по тощему лицу!