Тот странный трепет и дыхание

Тот странный трепет и дыхание
всего какие-то минут
пятнадцать, а потом воспоминание
как аве август, все тарантулы ползут
и вурдалаки, а в альбоме наше имя чтут, и чтут и чуть
совсем не дочитали до площади, где голову Констанции снесут.
А может, это будет Беатриче, но Аристотель мне признался в личке,
что в сердцевине европейского искусства
все дышит платонизм переиздан,
как версия пленительного чувства и телефон наследует кинжал...

Алишер, Алишер, мне в темнице сказали, что писем от вас не было, только Марго принесла тарелку манной каши с крошками Бродского, но я само собой кашу съела, добавки попросила, тарелку вылизала, но сказала, что мне на десерт еще про Аристотеля надо рассказать и неразрывность Европы с античностью.

Моя трапеза не кажется логичной,
но темницу сотрясает зычный храп.
Там в беспамятстве средь крыс пессимистичный
зверь хрипит в ночи в одернутый рукав,
и сизокрылую, постылую голубку
обнимает, глядя по длинному сифону по спирали в наутилус.