Играй и не останавливайся никогда

Седые волосы аккуратно уложены благородным покровом прожитых лет. Лицо наряжено в одухотворенной динамике сотворения звука, в динамике соития с вечностью. Даже глубокие канавы морщин на лбу таинственным образом растянулись, расползлись, как расползается рябь на водной глади, не в силах устоять надвигающейся тишине штиля.

На сцену выходит нагая, оголенная душа. И не знает она ни времени, ни морщин; она прямо выпирает сквозь накрахмаленную рубашку и черный атласный фрак, она оттопыривается вместе с нижней губой и дрожит, дрожит вместе с клавишами, по которым порхает десятка, переполненная любовью и жизнью, что, по большому счету, одно и то же.

Глаза его закрыты — они здесь ни к чему, тут иной мир, мир чистой нотной поэзии. В этом мире ничто не имеет очертаний, все кружится в бесконечном потоке ангельского сладкоголосия фортепианных струн. А даже если очертания и появляются, то лишь на мгновение, чтобы потом вновь исчезнуть — красота эфемерного бытия. И всему этому волшебству служит основой сумрак замершего зала, нарушаемый лишь теплым оранжевым полнолунием тусклых прожекторов.

Играй вечно, серебровласый кудесник, лепи своими порхающими пальцами кувшины из пластилина наших сердец и наполняй эти кувшины грудным молоком фортепиано.

Дай напиться вдоволь осознанием, что есть в этом мире нечто красивое, нечто, что не требует слов для своего описания, то, что можно просто впитывать, как впитывает младенец глубокой ночью.

Играй и не останавливайся никогда, даже когда твои пальцы уже не будут касаться клавиш, прошу, играй хотя бы нотами моей памяти, чтобы я не забыл, кто я такой, чтобы я не забыл, для чего я здесь; играй шелестом листвы, играй гулом автострад, играй криками полуночных бродяг, стонами познающих пределы страсти любовников, щебетом птиц, сквозняком метрополитена, играй и не умолкай никогда, никогда…