Л

Когда заря в ладонь зари кладет багряное запястье,
и небеса, как алтари, стоят назло ненастью, —
тогда два склона одного оврага, влагой обомлев,
сплетают корни до того, что в снеге застынут, оробев.
Любовь — не всполох, и не накал, не жар в груди, не голос пылкий.
Она — как истинный финал, сюжет скромный и немного зыбкий.
Их поцелуй стыдлив и краток,
но длинней кедровых тысячелетий.
В их слитности немых корней — не стык, а долгий выдох, которым дышит книжный том.
Любовь — не поворот, а ровность,
не броский шелк, а та основа,
на которой вышит небосклон.
Когда же месяц встанет боком,
два тополя, сомкнув круг,
прорастают сквозь эпоху один в другого —
не двойник, а та же плоть, что льнет к другой без слов, без клятв, без взгляда.
И птица, севшая на сук,
не различит на свете белом —
чей это корень, чей росток,
чьим соком наполнит жажду в целом.
Любовь — природы медленный и самый щедрый дар:
как эта влажная мгла — ни вспышки, ни обвала.
Лишь два ствола, лишь два крыла одного покрывала.