Погребенная заживо

В тесном гробу, в земле сырой,
Она очнулась, в испуге диком.
Вокруг темнота, глухой покой,
И воздух, разорванный её криком.

Пальцы в кровь, ногтями в доски,
Царапает крышку, тщетно плача.
Всплывают в памяти её отголоски.
Тело сковало в положении лежачем.

А потом — тишина. Она прислушалась, замерла.
Послышался шёпот, сухой и гнилой:
«Ты с нами теперь. Ты навеки своя.
Забудь про рассвет, про простор над землёй, засни, наконец и веки закрой».

И холод пополз по спине змеёй,
А тьма стала плотной, как вязкая глина.
И сердце стучит не в груди — под землёй,
Где вечность безмолвна, пуста и рутинна.

Она поняла: не пробиться наверх,
Где солнце и ветер, и запахи мая.
Здесь правит лишь тлен, здесь один только грех —
Её погребли, навсегда оставляя.

И с тихим, безумным, покорным смешком
Она обнимает доски сырые.
И спокойно сглотнув в сухом горле ком,
Веки опустит на глазницы пустые.

Но в миг, как сознание гасло во тьме,
И разум готов был сдаться на милость,
Сквозь толщу земли, в погребальной тюрьме
Ей песня дождя донеслась сквозь сонливость.

То был звук — монотонный, живой,
Глухой перезвон по сырому граниту.
То капли дождя, что надгробье собой
Укрыли, роняли ей в яму молитву.

И дрогнул покой. И угасший огонь
В глазах полумёртвых зажёгся упрямо.
Она поняла: там, над ней — горизонт!
Там дышит гроза. Не закончилась драма.

Забыв про усталость, про боль и про страх,
О том, что ногти давно её слезли,
Она заскребла, утопая в слезах.
Мысли про вечный сон быстро исчезли.

И дерево дрогнуло. Сыпалась мгла.
Сквозь щель просочился промозглый и влажный
Воздух. И вот — её воля жива!
Гроб ей поддался, словно бумажный.