Кто же я?

Усталый путник подходил к воротам Рая.
Фигура серафима показалась вдалеке:
Архангел Михаил вновь странника встречает
И в дальний путь пускает налегке.
 
Ко златым створкам прибыл человек,
И вопросил Архангел строго:
— Достойно ли ты прожил отведённый век,
И вспоминал ли наставления ты Бога?
 
— Писатель я, о Белокрылый Господин, —
Ответом Михаилу тихо прозвучало. —
Жизнь прожил славно, хоть и был я нелюдим,
Поддерживал и духа благородные начала.
 
— Мой смертный брат, о титулах забудь.
Мы изначально все равны пред Богом.
Сотри границы, прежде чем собраться в путь,
А я же освещу тебе по мере сил дорогу.
 
И вдруг серьёзно ангел на писателя взглянул,
И вновь заговорил он с человеком:
— Но знаешь ли, как однороден смертных гул,
Он ровен словно дол, покрытый снегом.
 
Ты описал себя, но в этом разве суть твоя?
По сим словам не распознают в Рае душу.
Попробуй вновь ответить на вопрос "а кто же я?",
А я готов внимать тебе и слушать.
 
И отвечал писатель, не подумав, рьяно:
— Известен многим и в широких я кругах.
И память обо мне не зарастёт бурьяном,
Ведь принимал участие во многих я делах.
 
Я сотворил немало неплохих произведений,
В сознании людей мой образ долго сохранится.
Быть может... Нет, уж точно, я не гений,
Но мыслей моих нить продолжит в людях виться.
 
В ответ вздохнул печально Михаил:
— Вы, братья, редко суть пытаетесь найти.
И, тщетно приложив немало своих сил,
Не видя смысла, мечетесь в сознания клети.
 
Представь же, брат, сколь многие из вас
Способны на себя принять твои слова.
И как же скуден личности твоей запас,
Коль совпадает он с чертами большинства.
 
И я спрошу тебя о том же снова:
Что создало из твари божьей человека?
Душа твоя, быть может, к Раю не готова.
Ведь для познания себя порой не хватит века.
 
Писатель в этот раз не поспешил с ответом,
Ведь Михаил задал простой, казалось бы, вопрос,
Но можешь быть ты князем или бедным кметом,
Над этой мыслью озадачишься всерьёз.
 
А кто же ты, чем от толпы себя ты отделил?
Что придало твоей персоне уникальный цвет?
Ты можешь сколь угодно быть умён, обворожителен и мил,
Но вдруг поймёшь, что нелегко на это дать ответ.
 
И замер человек надолго пред вратами,
Пытаясь разгадать секрет своей души.
Ведь с человеком ангела устами
Сам Бог беседу начал из тиши.
 
— Не знаю я, чем уникален, о бессмертный брат.
К таким вопросам не готовят на Земле.
Быть может, в этом сам я виноват,
Но все при жизни мы летаем на одной волне.
 
— У врат как трудно каждый новый раз
Те истины твердить, что люди позабыли.
Напомнить без иллюзии, обмана и прикрас
Всё то, что упокоилось давно под слоем пыли.
 
Ведь образ человека в янтаре истории людской
За годы выветрит малейшие души частицы.
И всё, что было, брат, когда-то связано с тобой,
Едва ли через годы восстановят по крупицам.
 
И потому, ступая в новый, светлый мир,
Ты должен принести любовь с собой и свет.
Так вспомни, друг, кому ты был кумир,
И в чей душе твой образ был не раз воспет.
 
То правда, что живыми ценится наследство.
Их принцип — лишь бы что-нибудь оставить.
Но вспомни, смертный брат, ты детство:
Дитя не ведает о принципах, что правят.
 
И снова повторю: наследие твоё
Действительно осталось на века.
Но вот беда: забвения копьё
Уже метнула Господа рука.
 
Бесспорно, след твоих идей,
Так бережно рождённых из ума,
Застынет в памяти у множества людей.
Но сущности твоей то лишь тесьма.
 
Ведь за десятки лет до тех произведений
Ты тоже человеком был, имел мечты и цели.
В своих кругах до славы ты любимый гений,
И многие о звёздности твоей потом скорбели.
 
Ведь не бывает мига одного,
Что в одночасье отлил облик твой.
Прописана натура очень глубоко,
И для кого-то ты уж много лет герой.
 
Ответь же мне, что сделало тебя тобою, брат.
Скажи, какие дни в итоге привели тебя сюда?
И вспомни всё, чем был при жизни ты богат.
Так из чего же состоит твоя на небесах звезда?


И начали события крутиться пред глазами,
В сознании всплывало то, чем был наполнен век.
Витали мысли меж реальностью и снами,
И вспоминать себя вдруг начал человек.
 
"А ведь и правда, кто же в людской сути я?
Какой же мной и мыслями руководит мотив?
Чем вышита судьбы моей златая линия?
Истории моей какой же нарратив?"
 
Архангел тихо, молча поотдаль стоял.
Ведь человеку он по мере сил помог.
А уж усвоит ли писатель материал,
Отныне ведает, пожалуй, только Бог.

А гость у Врат уже вошёл в чертоги собственного "я",
Где всё пытался отыскать ключи к душе.
Средь духа своего слепящего сияния
Узреть пытался суть в историй витраже.

И лента жизни начала обратный ход,
В сознании крутилось серое безмолвное кино.
Но в памяти порою всё наоборот,
И краски лишь имеет бывшее давно.

Раздумья пробуждают ото сна воспоминания,
И след минувшего вновь предстаёт пред взглядом.
На деле память сохраняет каждую крупицу знания,
Прожитые мгновенья нас не покидают, оставаясь рядом.

Вот в памяти листаются последние страницы,
Написанные и прожитые перед прощальным вздохом.
На них величия и горечи виднеются крупицы,
И всё же личность человека отражается в них плохо.

Заботливо в последние разделы вплетены
Друзей и близких нами сотканные нити.
Едва ушел ты, мысли превратились в сны,
Но был не только мыслям, но и чувствам ты родитель.

Слова твои и каждый бренный шаг
Прошли сквозь все увиденные лица.
Кому-то освещал своею поступью ты мрак,
А в чью-то душу бережно вплетал всё новые страницы.

Пред ликом Смерти, видя нощный мрак,
Не испугаться и уверенно шагнуть вперёд —
Последний шаг души, её негаснущий маяк,
Ведь мудрому приятен скорой смерти гнёт.

И на одре покоясь, не упасть во тьму,
Не позабыть души людской своей основу —
Вот истинная зрелость, и тому,
Кто сдюжит, не страшны посмертные оковы.

И на лице писателя мелькнула грусти тень,
Ведь был он добр, без сомнения, и чист.
Вот только умирая, молвил каждый день,
Что неказист и беден писанный им лист.

Он всё твердил, толкая прочь любимых и друзей,
Что одиноким и бездарным преступит Чертог,
Что умирает в простодушной пустоте и без идей.
Таков великого творца печальный был итог.

Но, хоть в конечный миг предал рассудок и себя,
Встречал он Смерть смиренно, с вежливым поклоном.
Он мир покинул искренне и истово любя,
И вспоминал семью, друзей последним стоном.

Последние десятки лет своей души
Он посвятил служению народу и мечте.
Как всякий человек, по мелочам грешил,
Но верен до конца остался мысли и себе.

Стяжать богатство словом мог бы в миг
И умереть, как фараон, в богатстве вечном.
Но полюбивший человека гуманист-старик
Всё тратил на нуждавшихся беспечно.

И всё же умирал творец в особняке,
Следы великой поступи его стирали слуги.
Стяжал, пускай уйти хватило воли налегке,
И редко находилось время для супруги.

Быть может, раньше? Увлечён писатель с детства
Игрой со словом больше, чем любимыми людьми.
Оставил щедрое культурное наследство,
Но был всю жизнь загадочен, угрюм и нелюдим.

И средних лет едва перешагнув крутой порог,
Лишь больше разуверился в "пустых" мечтах,
Лишь больше стал к себе и ближнему жесток.
Лишь нажил перед поэтическим забвеньем страх.

Хотя не ведал страха, выступая за друзей.
За близких в омут с головой, на амбразуру.
И чем им хуже, тем его душа сильней,
Свою для них он переменит суть, натуру.

Для прочих же в словах и мыслях он жесток,
Другим и недостойным не нашёл он сердца.
Противник, что имел другой души исток,
Не смог бы в нём открыть сочувствий дверцу.

Усталый путник поднял взгляд к Воротам Рая,
Туманный взор его заволокло слезой.
"Какой же гений, если чувств других не знаю?
И вместо света души наполнял грозой?

Неужто, мысль лелея всем нести свой свет,
Я только погружал их больше в тяжкий мрак?
Искал я истину, о счастье и любви ответ,
Но сам себя в пороки погружал, слепой дурак..."

— Печально осознание упущенного счастья,
— вновь молвил Михаил в укор немой тиши, —
Но, в пару свету, тьма всегда являлась частью
Прекрасной и наивной человеческой души.


— Как ты, крылатый брат, так добр безмятежно
К любому из жестоких и безнравственных людей?
Не может Рай быть вечно терпеливым, нежным,
К источнику злодейства и губительных идей.

— Но Рай — не Суд, и не источник счастья,
Не связан он с земною тщетной суетой.
Лишь вечный отдых от тревожного ненастья,
Смирение там обретают и покой.

Сомнением терзаемый, в себя взглянул поэт,
В надежде разглядеть искомый свет за тьмой.
Быть может, правда, есть и добрый силуэт
Внутри души трепещущей, смятённой и живой.

Мгновениям идущим вскоре сбился счёт.
По-новому увидел человек свой путь,
Увидел радость, горе и стремление вперёд.
Вновь разглядел побед и поражений суть.

— Теперь я вижу наконец, кто в сути ты, —
Вновь мягкий голос ангела раздался в тишине.
— Взгляни же сам на все свои желания, мечты.
И на вопрос, достоин ли ты Рая, дай ответ себе.

Усталое лицо писателя вдруг озарилось вновь,
И светлая на нём возникла вновь улыбка.
— Так часто я был полон злобы, хоть дарил любовь.
Теперь уверен я, что чрез Врата идти — ошибка.

Архангела глаза наполнились слезами,
Он сделал шаг и заключил Дитя в объятья.
— Души дальнейший путь определён делами,
Но честным быть с собою — тоже счастье.

Тебя я пропустил бы, слыша и другой ответ,
Но истину ты знал бы и терзался в муках.
Лишь искренность есть путь в небесный свет.
Я проведу через Врата тебя, Дитя. Дай руку.