На этот треш я в прозе напишу

На этот треш  я в прозе напишу,
Так как талантом не блещу как Рома,
Его абсурд быть может задушу,
С историей одной вас ознакомя.

Мой дядя  был ужасный дебошир,
Он пил, а нрав циничный и жестокий,
Короче ещё тот он был вампир,
Хотелось бы без лишних болтологий.

Его святую мать упомянуть,
Она была  добра, ещё богата,
Но надо мне особо подчеркнуть,
Не копят деньги, кто хотят быть святы.

Она всех бедных в дом тянула свой,
Кормила их, поила, одевала,
И проходящий пьяница, бухой,
Он получал кусок бывало с салом.

От этой сердобольной и святой,
И с верой крепкой женщины усталой,
Соседи как один наперебой,
Смеялись, осуждали и немало.

Пришла пора ей землю покидать,
Заехала я к ней из дальней дали,
Она одно сумела передать,
Ее слова мне четко указали.

О сыне позаботиться её,
Он непутёвый, где-то пил бодягу,
И матери отменное чутьё,
Сынка пропойцу, хама , бедолагу.

Не на кого -то скинув, на меня,
А я тогда и в церковь не ходила,
Была ведь боле близкая родня,
Но мать его по- своему судила.

Один остался сын, я далеко,
Не пил так сильно и в Москве работал,
Ему конечно было нелегко,
Работать было  Саше неохота.

И кто-то предложил  ему жильё,
Работу, называлась она киллер,
Пока ещё не выдали ружьё,
Не состоялся выход его, триллер.

Он вспомнил обо мне и взял билет,
Встречала солью, хлебом его помню,
А воздух был отчаяньем согрет,
И скорбь его казалось неуёмна.

Его конечно, не моя тогда,
Не знала я его дела, " успехи",
Но видела у дядюшки беда,
Какие-то немалые помехи.

А он как выпьет,слёзы свои льет,
Убийцей быть наверно не хотелось.
И будто от меня чего-то ждёт,
А я от горя даже разболелась.

А он хоть не безбожник, грешный весь,
От головы до самых черных пяток,
Куда-то всю гордыню свою спесь,
Весь мутный и противнейший осадок.

Запрятал только плакал и скорбел,
И водку пил стаканами при этом,
Закончилось терпенье, есть предел,
Был август, хоть прохладно, всё же лето.

Сказала хватит пить, есть монастырь,
Ты спрячься там от урок оголтелых,
И этот грешник, дебошир и хмырь.
Туда с улыбкой ехал очень смело.

Там чудотворец, старец был один,
Архимандрит фамилия Шурыгин,
И этот непутёвый мой блондин,
Хоть не надел тяжелые вериги.

Но стал он строить храм в монастыре.
Усердно так трудился между прочим,
Но на закате, может на заре,
Он убежал стал бомжевать и очень...

Стал снова пить, бродяжничать, искать,
На одно место приключений снова,
Но там на Небе старенькая мать
Просила Божьей матери покрова.

Над сыном чтоб простерла бы она,
И снова он из гноища вдруг выполз,
И мать его тащила аж со дна,
И в он как гусь весь вылез, сер, общипан.

И слышу я квартира у него,
В красивом новом, в самом центре доме,
Хорошее комфортное жильё,
И это в назидание снова Роме.

О том, что мать и там не на земле,
Молитвой помогает Александру,
Он находясь во мраке и во мгле,
Укрыт молитвой будто бы скафандром.

Вы спросите квартира у бомжа,
Как появилась в один миг нежданно?
А это материнская душа,
Молилась  на том свете непрестанно.

И перед смертью бабушка одна
Седая вся как Божий одуванчик,
Бомжа тащила с пропасти, со дна
Ему вдруг предоставила диванчик.

Пошла и подписала Саше всё,
Сама  была больна уж очень, раком,
Теперь имеет он своей жильё,
Одарен был квартирой не бараком.

Он месяц эту бабушку водил,
По всем врачам и получал рецепты.
За месяц он квартиру получил,
Удобства все, в ремонте даже септик.

И появилась у него жена,
В ней столь добра, как будто соли в море,
Молитва материнская сильна
Нужды ей нет в хорошем кредиторе.

И на земле сильна и там вверху,
Везде она расчистит все преграды,
Хотела я ведь в прозе, но стиху,
По видимому  здесь оказаться надо.